— Нет, — вновь полистал документы Ротиков. — Дата только. И всё. Совсем недавно схлопотал.
— Ну вот, что я вам говорила!
— Я врачу колонии звонил, — взял слово Кактус. — Знакомы мы, вместе учились когда-то. Так вот — у Есенина была попытка самоубийства. Хорошо, успели парня из петли вытащить. Еле откачали. Ну и, естественно, начались проверки. Кучу нашли всякого. И изъяны в воспитательной работе, и неуставные отношения, и лекарства просрочены, и на кухне подворовывали… В общем, спасибо нашему Есенину, руководству — три выговора, одно несоответствие.
— Да, какая уж тут поддержка прошения! — покачал головой председатель.
— И правильно! — согласился Ротиков. — Есенину вашему, что чужие жизни, что своя, — одна цена — копейка… Убийца, да ещё и никуда не пригодный, слабый, безвольный человек.
— Маяковский, Фадеев, Цветаева… Сергей Есенин тот же, — помахал томиком поэта Мартов, — в конце концов, что, тоже слабаки?
Выехав на своей коляске в центр кабинета, Артист тряхнул богатой шевелюрой и с пафосом, присущим профессиональному чтецу, продекламировал:
Кактус и Елена Александровна не удержались и зааплодировали.
— Спасибо вам, — театрально поклонился Артист, — но я не ради этого. Мне вот что интересно: а наш Есенин, перед тем как в петлю лезть, оставил «стих» какой?
— Тут ясности нет, — ответил задумчиво Мартов. — Говорят, что вроде и была какая-то записка. Я вчера запрос в колонию сделал. Обещали в течение дня сообщить. Ну, мы их пунктуальность хорошо знаем, а теперь с этим ЧП с заложниками, думаю, и вообще рассчитывать не на что.
— Слушайте! — опять завелся Ротиков. — Кому нужна эта записка? Мне, например, совсем не нужна. Такой же голубиный бред.
— Какой ещё такой голубиный? — наивно удивился Кактус.
— А вы как считаете: «Друг мой, милый мой, ты у меня в груди…» Не голубой, что ли? А, Семен Алексеевич?
— А в дружбу настоящую вы, Ротиков, не верите? А то, что Есенин мог эти стихи и сыновьям посвятить, и самому себе, кстати…
— Ну, я бы всё равно так не написал…
— Вот с этим, милый мой, — восторжествовал Артист, — и впрямь как-то трудно не согласиться… — Не надо только к словам придираться, — парировал Ротиков. — Ни я, ни вы, ни Кактус Семен Алексеевич… ни Пушкин Александр Сергеевич — я это имел в виду. — Но, мужики, — не обращая внимания на Ротикова, продолжил Артист, — мы не на того Есенина переключились. В конце концов личное дело поэта, кому он там кровью последний свой стих нацарапал. Хоть бы и мужичку какому… Не наше это дело. Так что давайте возвращаться к Владимиру Есенину. — Так и всенародный наш туда же… — сокрушенно покачал головой Мартов. — Ну а куда же мне еще, Александр Сергеевич? Все же «друг мой, милый мой…». Куда же от этого деться. Я помню, в школе, во времена далекие, нас, на всякий случай, так учили: «До свиданья, друг мой, до свиданья, милая!!! ты у меня в груди…» Тоже ведь не просто так… — Доброжелателей с баночками черной краски в руках у нас хватало во все времена, — прервал Артиста Мартов. — Я Есенина обожаю, кто-то его не любит. Но, согласитесь, все лучшее в его биографии и стихах связано с ЖЕНЩИНОЙ. Только женщине он мог написать кровью своей предсмертные стихи. Кто она? Не знаю. Это, и впрямь, его личное дело. Его личная тайна. Вы, Ротиков, тут Пушкина всуе помянули, мол, он бы так не написал. Послушайте тогда уж и Пушкина:
Неожиданно впервые пробудился телефон на директорском столе. Раздалась знакомая всем мелодия песни «Не жалею, не зову, не плачу…».
— Не понял! Какой еще Есенин Сергей Александрович? — Кактус первым оказался у аппарата и явно опешил. — Сейчас громкую связь включу.
— Сергей Михайлович. Я брат Володи Есенина, — послышался по громкой связи чуть заикающийся мальчишеский голос. — Я с вахты звоню. Дайте, пожалуйста, трубку Александру Сергеевичу. Он мне сказал позвонить в шесть часов.
