— Мало?! Подонок! — Нефедов чуть не задыхается. — Одиннадцать лет мало?! За что? Максу всего восемнадцать. Школу с отличием окончил, в консерваторию поступил. Мало! Одиннадцать строгого за одну таблетку! Которую подкинули! Такие, как вы, тоннами ворочаете, и ничего! Если и попадетесь, то два-три года условно получите и сюда за занавеску с телевизором и дивиди. Лежите себе, ждете, когда вас Кольцов спасать начнет! А зачем таких спасать? Расстреливать таких надо, а не трансплантацию им делать!
— Руки коротки, пацан. — Маракин чуть выглядывает из-за занавески. — Да и мораторий пока не отменили! Понятно?
Кольцов подходит вплотную к Маракину.
— Будь моя воля, я бы сегодня же мораторий этот отменил. Но первым всё же не вас бы расстрелял, а судью. Того паршивца, который Сашиного брата засудил. Рука бы не дрогнула! А потом уж обязательно вас, Маракин! Не обессудьте.
— Мечтать не вредно! — Маракин абсолютно спокоен. Ему явно не хочется нервничать перед операцией. — Только мораторий не отменят. Сколько бы там ни выступали, референдумов ни проводили. Потому что, если отменят — значит, победили такие, как вы. А побеждать должны мы! Это ведь так просто! Не отменят, Сергей Иванович! На самом деле, не отменят!
— Вот потому я никому и не верю! — Нефедов бессильно падает на каталку. — И даже вам, Сергей Иванович! Говорите — «рука бы не дрогнула», а сами сейчас оперировать Маракина будете. И спасете! А он ребят наших продолжит на иглу сажать. Сотнями! «Спасибо» скажут вам, Сергей Иванович, их мамы и папы. «Вы молодец, Сергей Иванович, клятву Гиппократа свято выполнили — подонка с того света вытащили, а вместо него сыновей и дочерей наших туда отправили! Спасибо вам, Сергей Иванович!»
— Одна сопля тоже философствовала-философствовала, а ее взяли и высморкали! — подает голос Маракин, демонстративно сморкаясь на пол.
— Свинья, — на злость уже нет сил. Саша только безнадежно машет рукой и закрывает глаза.
Неожиданно для всех на дальней койке начинает ерзать простыня, и заострившийся нос поворачивается в сторону Нефедова.
— От свиного гриппа он и подохнет, — хрипит Гуреев. — А ты, Сашка, жить должен!
— И будешь жить! — Кольцов сжимает руку Нефедову. — Но для этого ты должен верить! Верить Гурееву, верить мне, верить в удачу!
— Верь, Сашок! — тихо хрипит Гуреев. — Верь… это моё последнее слово.
Кольцов, неслышно ступая, идёт к затихшему Гурееву. Приподнимает с головы уголок простыни. Долго и внимательно вглядывается в лицо. Затем поворачивается к Нефедову.
— Николай правильные слова тебе сказал. Последние! Надо верить, Саша. Несмотря ни на что! Верить! — Кольцов подходит к окну. Во дворе двое стариков в ватниках вспахивают газон. Невдалеке грузовик с откинутым бортом. В кузове белая садовая скамейка и куст сирени с замотанными полиэтиленом корнями. Грустно вздохнув, Кольцов вновь возвращается к каталке с Нефедовым. — Ладно, Саша! Сейчас я сам сделаю тебе укол. Ты тихо и спокойно заснёшь. И ничего не бойся. Это я тебе говорю. Я, Кольцов! Ты мне веришь?
— Верю. — Очень тихо и печально.
— Не так! Как ты должен сказать?
— Верю! — Намного твёрже и увереннее.
— Другое дело. Гуреев был бы рад!
— Был бы? — Неожиданно широко раскрываются глаза юноши.
— Да, Саша! Он уже нас не слышит. Ладно, жизнь продолжается. Давай подставляй руку. — Кольцов делает укол Нефёдову. — Минут через двадцать вас обоих отвезут в операционную. Вы, Маракин, тоже будьте готовы к наркозу.
Ободряюще кивнув Нефёдову, Кольцов покидает палату.
— Всегда готов. — Маракин делает «под козырёк» в сторону захлопнувшейся двери. — Ну что, пацан? Никак и вправду Кольцову поверил? Зря. Учти, Кольцову дорога моя жизнь, а вовсе не твоя. Какие там пять процентов? Ноль! Со мной всё в порядке будет — он на свободу с чистой совестью. И семья в безопасности. Вот так! Не станет же Кольцов ради тебя свободу да семью под удар ставить! Как считаешь?
— Не знаю.
— Я зато знаю! Я ведь не какой-нибудь, там, избранный мэр, который мало что может и мало чего знает. Я ночной! Самый главный. Я всё должен знать! Всё и знаю! Хочешь, к примеру, узнать имя водителя иномарки? Ну того, кто тебя считай что убил. Ну так как? Хочешь?
— Не знаю.
— Опять не знаю, — кривит губы Маракин. — Хочешь! Почему бы не узнать напоследок? Ты не спишь ещё?
— Не сплю.
— Скажу имя, скажу! Тебе не жалко. Считай, что уже почти родственники. По почке. А потом, что изменится? Гуреев уже не слышит. Ты тоже никому теперь не расскажешь. Слушай, Нефёдов…
