— Эх, жаль, ты ко мне на стол операционный уже не ляжешь. А то я тебе, пока ты под общим наркозом, язычок бы подукоротил.
— Что к тебе на стол под наркозом, что прямо в гроб без наркоза. Разницы нет. В отличие от носков. — Гуреев вновь внимательно рассматривает разноцветные носки.
— Дальтоник он. Цвета не различает. Бомж! Ну, ты, Гуреев, и загнул! — Махнув рукой, Лисин подходит к Маракину. — Руслан Львович, вот ваша кровать. Тумбочка, телевизор.
— Цветной, специально для дальтоников, — мгновенно подхватывает Гуреев. — Одиннадцать программ и дивиди. Вот диски! Любые! Голые девушки? Есть! Или вы, может, голых мальчиков предпочитаете? Петушков, по-вашему. Пожалуйста! Тоже есть. Если вы, извините, зоофил, опять ничего страшного. У нас на все вкусы. Или, может быть, вы пассивный некрофил? Вот этого «кина», увы, нет. В постановке дюже затруднительно. Не родился еще такой режиссер.
— Очень нужно будет, найдём и режиссёра, — наконец, подает хриплый голос новый пациент. — И вышибалу старческих мозгов тоже.
— Прекрати, Гуреев, — голос Лисина демонстративно строг. — По-хорошему прошу. Пока по-хорошему!
— Да, мозги не почки, на хромированные не заменишь, — соглашается с Маракиным Гуреев, похлопывая по аппарату для гемодиализа. — Хороший, да? Дядя Степа наш похлопотал. Во всем районе больше такого аппарата нет. Суперсовременный. Исключительно для людей вашей профессии. Тем более что…
— Да! — прерывает Гуреева Лисин. — Руслан Львович! Набирайтесь мужества. Гуреева придется немного потерпеть. Правда, уже недолго.
— Назло вам двоим супостатам постараюсь жить вечно.
Здесь Гуреев нарочито громко начинает петь: «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым».
— Палата, увы, у нас одна такая, — пытается не замечать выходок Гуреева Лисин. — Зато, Руслан Львович, вот занавесочка. И окошко рядом. В случае чего вот кнопочка. Нажимаете — и я уже тут! Надеюсь, вы будете довольны. В общем, располагайтесь.
— И сколько мне здесь «располагаться»? — во второй раз прорезывается Маракин. — За занавесочкой с кнопочкой. Да еще с этим неунывающим дистрофиком.
— К операции практически всё готово, — рапортует главврач. — Оснащены по высшему разряду. И хирург мирового класса. Кольцов. Он таких пересадок более сотни проделал. Все успешно. И вы молодцом. Сердце великолепное, давление в норме. Одно лишь «но», Руслан Львович. Группа крови у вас редкая больно. Но ищем донора всем миром. Все каналы подключены. Думаю, неделька, максимум другая. Не больше!
— В общем, Руслан Львович, те же два понедельника, не больше. — Как бы про себя бурчит Гуреев. — И под Шопена вон туда. Левее будущего газона со скамейкой.
— Типун тебе на язык, — уже серьёзно злится Лисин. — Ну и пациент попался. Хоть в райздраве надбавку за вредность требуй.
— Ещё надбавку за жадность и за подлость попроси — дадут, — не унимается Гуреев. — Скажи, что со мной согласовано.
— Да, у тебя, Гуреев, и тут, похоже, всё безнадёжно, — крутит пальцем вокруг виска Лисин. — Ладно, Руслан Львович, пойду с Кольцовым переговорю. Пусть к вам заглянет — познакомится. И, как говорится, Руслан Львович, — до свидания, Нефедов — до свидания. — Машет им рукой. — Гуреев — прощайте! — Делает «козу» в сторону Николая и уходит.
Ординаторская больницы. Полная противоположность кабинета у главврача. Покосившаяся вешалка, царапаный письменный стол с оторванной дверцей тумбочки, ободранные стулья. В углу маленькая со сколами фаянсовая раковина. На подоконнике посвистывает допотопный электрочайник.
Кольцов за столом рассматривает рентгеновские снимки. Входит Лисин.
— Отлично, Сергей Иванович. Вы, как я понял, «фотку» маракинскую штудируете? Он, кстати, уже в палате. Как освободитесь, зайдите к нему, познакомьтесь.
— Хорошо, Степан Андреевич, зайду. — Кольцов подходит к окну, выключает чайник. — Кофе хотите? Растворимый, правда.
— Налейте чашечку.
Кольцов достаёт из тумбочки банку кофе, сахар в крышке от стерилизатора и две чашки. — Только это не Маракин. Нефёдовский снимок. Удивительный случай. Как на шампур для шашлыка, сердце насадили. С одной стороны, не повезло пацану, что ребро так сломалось. С другой стороны, ещё полсантиметра — и каюк. Как его так угораздило?
— Машина сбила. Иномарка какая-то крутая. Вот три месяца искусственно брадикардию поддерживаем. Любое учащение сокращений — и еле-еле из фибрилляции выводим. Ему даже садиться нельзя. Три раза уже остановка сердца была. Не знаем, что с ним и делать.
— Тут только донор. — Разлив по чашкам кипяток, Кольцов продолжает внимательно изучать рентгеновский снимок. — Родное, пожалуй, уже не восстановишь. Достучало бы хотя бы до трансплантации.
— Не достучится.
— Почему, Степан Андреевич?
— Ну, во-первых, у него тоже четвертая, резус отрицательный. — Лисин брезгливо рассматривает чайную ложку, морщась, нюхает банку с кофе. — Беда какая-то! В одной палате двое с четвёртой. Никогда такого не было. Хоть в книгу Гиннесса заноси. Парадокс!
— А во-вторых? — прерывает главврача Кольцов.
