Ненюков нашел Кремера: половину его лица загораживало дерево. Ненюков пробежал глазами другие снимки: Кремер нагнул голову. Вот он снова — спиной, разговаривает с шофером автобуса…
— Прячет лицо, — сказал черноглазый. — Заметили?
Он никак не мог успокоиться после сделанного им открытия:
— Не получился ни на одном снимке! Я сначала не мог понять: то ли проявитель старый, то ли что-то с бумагой?
Дождь на некоторое время стих, потом снова вошел в силу, словно обрел второе дыхание. Междугородная бездействовала — там даже не считали нужным снимать трубку.
— И проявитель грел, — рассказывал инспектор, — и бумагу тер. Не думал, что он нарочно отворачивается. Между прочим, товарищ подполковник, хотя вы предупредили, я на свой риск принял кое-какие меры. Не знаю, одобрите ли…
Телефон звонил громко, словно в компенсацию за вынужденное молчание. К трубке попросили Молнара, через минуту он уже кивал удовлетворенно:
— Гонта получил радиограмму, он предупредил инспектора ГАИ, что обогнал машину со Шкляром… Сейчас она должна быть на подходе к контрольно-пропускному пункту.
— Чтобы Спрут не исчез, — торопливо договорил инспектор, — когда шли к вам, я закрыл его в номере. Поставил у двери кресло. Вроде шутки. Самому ему теперь не выйти: одна ножка на полу, а остальные прислонены к двери… Только бы сообщник не узнал — не отодвинул!
Настоящая Советская Армия подошла к Карпатам в августе сорок четвертого. Пятого августа был освобожден Старый — один из наиболее крупных городов Прикарпатья. Шестого пал Дрогобыч, седьмого — Борислав и Самбор. В результате Львовско-Сандомирской операции неприятельская армия «Северная Украина» была разгромлена. Москва салютовала героям — войскам 1-й гвардейской армии, 18-й армии и 17-го гвардейского стрелкового корпуса.
Приближался заветный час освобождения Закарпатья.
Однако, перелистывая в архиве пожелтевшие страницы «Недели» и «Русского слова» за тысяча девятьсот сорок четвертый год, Гонта словно перенесся за тридевять земель от фронта:
Регулярно печатались футбольные новости:
Можно было подумать, что именно здесь, на футбольных полях, решались судьбы Европы и мира: тщательный анализ учебно-тренировочного процесса, кулуарные сплетни.
По договоренности с областным управлением архив не закрыли. Плотный человек без галстука, служащий архива, откровенно похрапывал.
Гонта читал внимательно, не совсем представляя, каким образом имя Спрута отыщется среди футбольных отчетов, рекламной чепухи, списков жертвований на организацию очередного литературного конкурса.
В безбрежном море псевдоинформации тонули немногочисленные — то тщательно закамуфлированные, то, наоборот, вынесенные на первую страницу для «организации доверия к независимой прессе» — сообщения:
И снова крупно:
ИЗВЕЩАЕМ
О ДОСТАВКЕ ИСКУССТВЕННОГО ЛЬДА НА ДОМ!
Гонта уже отчаялся обнаружить что-либо, как в середине столбца мелькнуло знакомое слово: «борбыль». Он слышал его в Москве через несколько дней после ареста Сенникова и сразу обратил внимание: в числе связей задержанных — парикмахер из Закарпатья, борбыль.
Заметка называлась «Наказан поделом!».
Откровенно похрапывал за сатиновыми шторками служащий архива, мокли за окном крыши городка, который Гонта видел только из машины да из этого окна.
Сомнений быть не могло: имя и судьба интернированного Федора Джуги совпадали с тем, что рассказал Юрий Русин Молнару и Ненюкову. Именно Джуге передал Русин в теплушке свое обручальное кольцо с гравировкой «Олена anno 1944», которое теперь было изъято в Москве у напарника Сенникова, знакомого с парикмахером-закарпатцем.
«Круг замкнулся!.. — подумал Гонта. — Надо срочно звонить Ненюкову… Борбыль Федор Джуга из Текехазы и есть Спрут!»
Словно что-то почувствовав, работник архива зевнул. Гонта быстро дочитал заметку.
