Папаша Тони дождался тишины.
— Кто-то еще?
— Я не закончил, — сказал Марио. — В маленьком шоу типа Ламбета мы могли совершенствоваться в процессе. С таким большим цирком… как мы начнем сезон, так его и закончим.
— И все-таки, — заметил Папаша, — время для этого шага настало. Слушайте, дети.
Это будет мой последний сезон.
— Почему, Папаша? — Джо подал голос впервые с ухода Люсии. — Пьер Регни делал двойные сальто в семьдесят. А Джерард Майт работал с першем в восемьдесят два!
Папаша хмыкнул.
— Я не настолько амбициозен, чтобы стремиться к званию самого старого воздушного гимнаста в мире. Пятьдесят два года назад мой брат Рико, я и папа работали на рамках… Вы помните этот старый номер: два ловитора на неподвижных трапециях и вольтижер между ними. В Вене мы увидели испанскую труппу, исполняющую первый номер с полетами и возвращениями, посмотрели друг на друга и сказали: «Ну-ну, нам все равно нужно новое оборудование». Той зимой мы сделали свою первую сетку, сами, своими руками.
Он потер костяшки пальцев.
— Это было начало Летающих Сантелли. Два года спустя мы со Старром приехали в Америку. Пятьдесят лет — этого вполне достаточно. Когда болят старые колени, когда каждый новый город кажется копией предыдущего, когда ты можешь определить штат по цвету грязи, то тебе пора домой к камину. И все, чего я хочу, чтобы вы, младшие, нашли себя и получили то, чего заслуживаете. В этом году, да. Я езжу с вами, я присматриваю за вами, но я вам больше не нужен.
Я смотрю на вас сейчас и вижу, что Мэтт будет лучшим, а Томми и Стелла пойдут за ним. Я вижу тебя, Анжело, вижу, что ты серьезный и сознательный, ты готов приглядеть за семьей, когда меня не будет с вами. И ты тоже, Джонни. Мы ссоримся, не ладим, но ты сражаешься за свои желания, и это тоже хорошо.
Особенно если ты научишься сдерживаться и сражаться за семью, а не только за себя. Элисса… я не знаю. У нее есть своя жизнь, и я не хочу вмешиваться.
На секунду Папаша опечалился, потом вздохнул и улыбнулся.
— Что ж, я сделал все, что в силах одного человека. Я возродил Летающих Сантелли. Если Господь отпустит мне еще несколько лет, я увижу вас всех на центральном манеже. Но сам уже буду лишь стариком, сидящим у огня. За одну жизнь я достиг всего, чего может достичь человек, прежде чем дьявол начнет завидовать.
Он стоял в свете огня, и темные глаза его светились редкой прекрасной улыбкой.
— Много ли людей могут похвастаться подобным?
Трехманежный цирк Вудс-Вэйленда показался Томми новым ошеломляющим миром. Привыкнув к уютной компактности Ламбета, он чувствовал себя потерянным, как любой артист в свой первый сезон.
В спальном вагоне для холостых мужчин Томми и Марио делили крохотное купе в длинном ряду из двух дюжин таких же. Анжело и Папаша Тони жили по соседству. Стелле и Джонни предоставили место в прицепном вагоне, предназначенном для женатых пар. В отличие от трех-четырех звезд шоу Сантелли не достались отдельные вагоны или просторные купе. С другой стороны, они все же были значимыми артистами, чьи имена упоминались на афишах, так что им не пришлось ютиться в тесных каморках с двухъярусными полками на троих, как разномастным клоунам, наездникам, жонглерам и прочим второстепенным исполнителям.
Как-то раз Анжело сказал, что рад, что в этом сезоне с ними нет Лисс и Барбары. Им пришлось бы путешествовать в так называемом женском вагоне, куда собирали всех незамужних девушек. Он слышал, что в этом году в вагон вместили девяносто артисток.
Странно было есть в огромной столовой, где бок о бок сидели сто двадцать артистов и три сотни рабочих. Еда была хорошая, и сервис отменный, но все же это не шло в сравнение с домашней готовкой. Странно было засыпать после представления под шумный стук колес и покачивание поезда, вместо того чтобы тихо отходить ко сну в семейном трейлере.
Тем не менее Томми привык. Ему нравилось серым утром просыпаться в чужом городе; он привык переодеваться в обществе двух десятков других мужчин, а не в одиночестве в своем трейлере; он научился спать под протестующие голоса животных, которых загружали или выгружали в предрассветных сумерках или темной ночью. Каждый мужчина в шоу, пусть даже и артист, должен был помогать рабочим, когда устанавливали купол и аппараты. Томми приспособился к бешеному ритму представлений: барабанному гулу пикетажистов, скороговорке униформистов, расправляющих складки большого купола, негромкому бассо профундо цветных рабочих с меланхоличным джазовым ритмом их бесконечного «Берите, встряхните, привяжите, не-е-е задерживайтесь!»
Как и предсказывал Джонни, у всех хватало дополнительных обязанностей.
