Неистовая скачка передового разъезда скиронарских пограничников оборвалась минут через сорок, когда конь одного из них, оскользнувшись на жёлтого цвета наледи посреди дороги, упал, придавив всадника.
Ахваз удивлённо огляделся: дорога впереди была старательно загажена. Такой она обычно остаётся после прохождения немереного численно коровьего стада или табуна лошадей. Но оставленные следы не были ни коровьими, ни конскими.
— Словно человеческий табун прошёл, — проговорил Ахваз.
Соргонская молва упрямо считает этот момент временем рождения термина «табун лысых» и уверенно приписывает его авторство именно Ахвазу. Справедливости ради, следует отметить, что Ахваз к этому моменту не только ничего не знал об облике лысых, но даже и не подозревал об их существовании. Но разве поспоришь с молвой? Опытный разведчик и следопыт сразу определил две вещи: первое — следы ведут в сторону постоялого двора «Голова лося», второе — выходят из бокового ответвления дороги. Один из пограничников, перехватив его взгляд, догадливо пояснил:
— Эта дорога ведёт в имение барона Фалька.
— С ним потом разберёмся. Поторопимся, ребята, — голос Ахваза сорвался на просящий тон, но сам он резко вскочил в седло и, не дожидаясь остальных, погнал коня в сторону постоялого двора. Пограничники поскакали следом.
Постоялый двор «Голова лося» в лунном свете выглядел жутко: груда углей на месте бревенчатого дома гостиницы и сорванные ворота, одна створка которых, упавшая, была погребена под санными возками, санями и грудой различного хлама, составляющих баррикаду, а вторая всё ещё, хотя и еле-еле, держалась на одной петле. Разбросанные повсюду бесформенными кучами тела лысых оборванцев дополняли картину хаоса, всегда сопутствующего неудержимому разгрому.
Единственным свидетельством хоть какого-то действия организующей силы в этом беспорядке, оставшемся после визита на постоялый двор госпожи Смерти, был длинный ряд раттанарцев у стены уцелевшего трактира. Правда, и они все были мертвы.
Пограничники, спешившись, стали растягивать баррикаду, чтобы открыть проезд за ограду постоялого двора, а нетерпеливый Ахваз полез по мёртвым телам лысых, мимолётно отметив одеревенелость трупов: мороз сделал своё дело. Уже, будучи на той стороне баррикады, он заметил свет, пробивающийся сквозь щели в заложенных столами окнах трактира.
Не раздумывая, Ахваз кинулся к трактирной двери и дёрнул её за ручку. Дверь не поддалась. Забыв обо всех возможных опасностях, подстерегающих там, за дверью, Ахваз, что было сил, стал колотить в неё, чем ни попадя.
— Откройте, это я, Ахваз! Я помощь привёл! Эй, живые, откройте! Я с пограничниками!.. Мы приехали вас спасать…
Пограничники, расчистив дорогу, въезжали во двор и присоединялись к Ахвазу.
Каждый вновь прибывший начинал стучать, крича что-нибудь ободряющее. От грохота и шума, поднятого у дверей трактира, с ближайших сосен осыпались снежные шапки.
— Отставить шум! — скомандовал Блавик. — Всем отойти от трактира! Кричать и стучать только Ахвазу!
В трактире долго не отзывались, потом чей-то усталый голос произнёс:
— Выйди на свет, против первого окна. Хочу посмотреть, что ты за Ахваз.
Солдат подчинился. Он подошёл к указанному окну и принялся подставлять лицо под слабые лучики света, стараясь доказать, что это именно он, Ахваз. Потом внутри загремело, упало что-то тяжёлое, и в открывшихся дверях появился маг-лекарь раттанарской дворцовой стражи Баямо, с перевязанной окровавленной тряпицей головой.
Ночь гибели королей стала самой тревожной ночью Соргона за последние пятьсот лет. Со времён междоусобицы налаженная жизнь соргонцев ещё ни разу не рушилась так вдруг, неожиданно и мгновенно. Люди, в массе своей — существа инертные, тяжело и неохотно воспринимающие перемены, что в личной жизни, что в жизни созданного ими общества. Кроме того, они недоверчивы, и смена стоящего у кормила власти, одного на другого, вызывает у них если не страх, то, во всяком случае, опасения. Часто — не беспочвенные.
Опасения эти вызваны необходимостью заново к чему-то привыкать, подстраиваться, опять приспосабливать свой жизненный уклад под желания нового правителя. Потому что он, новый, как оказывается, всегда лучше предшественника знает, как надо управлять и какими законами при этом пользоваться. Подобная самоуверенность правителя почти никогда не бывает правдой, и государство неизбежно переживает некий период лихорадочной трясучки, пока не переварит введенные в его управлении новшества. Отсюда вытекает элементарный вывод: чем чаще меняется руководитель страны, тем хуже чувствует себя государство, так как трясучка становится непрерывной и вытрясает из народа его благосостояние, а, значит, и всякое уважение к недееспособной власти.
