Цямкаиха довольно улыбнулась: в ее избе стали появляться люди, и она рада, ведь раньше, бывало, редко кто забредет. А ведь с людьми-то как весело!..
— А кадку — маленькую, блинную кадку — зря выкинула, — сказала старуха Груше.
— Почему зря?
— Аня не знает еще наши блины, а я бы испекла…
— Ну, за кадкой дело не станет, ее и обратно можно занести. А из чего будешь печь?
— Пшена немного припрятала…
— Эх и хитрая ты, бабушка! А раз такое дело, давай пеки! Вот мы пока ходим с Аней на Курмыж, ты чтобы испекла блины! Давай, Аня, собирайся, — распорядилась Груша.
— Правда, Аня, сходи, — сказала Цямкаиха, видя нерешительность Ани.
На улице было темно. И редко где горели огни в окнах домов. Летом в селе на керосин особая скупость, да и чего зря жечь лампу? Ужинают еще засветло, да и в сумерках не пронесешь ложку мимо рта. А тут и спать пора — завтра вставать рано…
Но молодежь — та устала или нет, соберется у кого-нибудь в веселую шумную ватагу и — по улице.
— Ну-ко, Валя, тронь свою гитару! — сказала Груша, когда они пошли по улице. Валя тихонько ударила по струнам, а Груша, покашляв в кулак для порядка, запела низким приятным голосом:
Так они дошли до Курмыжа и остановились под ветлами. В темноте был хорошо заметен вытоптанный «пятачок», пока пустой, и только по другую сторону, на бревнах, тихонько пиликала гармошка в неумелых руках и раздавался смех и говор дурачившихся подростков. Посвечивала там и малиновая ягодка папироски.
Валя, пристально поглядев в темноте на Аню, спросила:
— Понравилось вам у нас в Урани?
— Ничего, — ответила Аня, чувствуя в голосе все время молчавшей учительницы какую-то настороженность. — Жить можно, правда?
Валя промолчала, опять тихонько ударила по струнам, а Груша вполголоса запела:
— Кто это тебя ждет? — раздался вдруг совсем рядом громкий, веселый голос Семки Кержаева.
Рука Вали сорвалась, струны нестройно зазвенели.
— Как это вы попали на наш Курмыж? — балагурил Семка. — Заблудились, что ли?
— Э, был ваш Курмыж, а теперь наш. Вот наша Аня живет здесь, — сказала Груша. — Садись давай с нами да покажи-ка, как ты умеешь играть.
Семен потоптался, потом сел рядом с Валей.
— Ну так что вам? — Семен растянул мехи. — Западноевропейскую или русскую?..
— Нам хоть какую, была бы игра — и хорошо…
Любители вечерних «пятачков» будто только и ждали гармонь. Начал Семен играть, и со всех сторон собрались сюда девушки и парни. На «пятачке» делалось с каждой минутой все теснее.
Груша взяла Аню за руку, начала ее крутить будто перышко и сама шептала ей на ухо: «Давай, как наши ураньцы, давай…» И у Ани ноги еле касались земли. Смотря на них, пошли танцевать и другие — парни сами, девушки сами. Кто умел, а кто и нет, никто не обращал на это внимания.
Если бы это было днем, то было бы видно, какое облако пыли поднялось над «пятачком». Да ведь пыль не масло — вытряхнется. Зато как хорошо под гармонь танцевать! Ноги сами ходят, да так хорошо, да так все ловко и ладно! Эх! Давай, Сема, давай!.. Ох, как хорошо! Играй одно и то же весь вечер, и никому не надоест! Ух ты да эх ты! Курмыж веселится! Их! Ах! Вот так мы! Кто остался один, и тот в стороне пляшет. Как умеет, так и пляшет: тра-та-та, тра-та-та… Веселится Курмыж!
Бабка Марфа, умершая неделю назад, была тещей секретаря сельсовета Захарыча, так что когда приходившие в сельсовет люди выражали особенно скорбное соболезнование, то Захарыч эти ненатуральные вздохи относил к обычному человеческому лукавству. Но вот и сам Аверяскин:
— Ох, господи, что делается! Жить бы ей еще да жить, а тут видишь: прибежала, ткнула иголкой своей, вот и все, и взятки с нее гладки. Медицина! — добавил он, презрительно фыркнув.
— Да ты это про что, Иван Филиппович! — удивился Захарыч, заполнявший за своим столом налоговые «напоминания».
— Я-то что… Вся Урань только о том и говорит, прямо хоть докладную в райисполком пиши…
— Да о чем?
— Да о том, чтобы другого медработника присылали.
— Чем же Преснякова тебе не угодила?
Иван Филиппович помолчал, постукал пальцами по стеклу на своем столе и сказал строго:
— Народ недоволен.
Захарыч свернул папироску, закурил, пыхнул на середину комнаты клуб сизого дыма и сказал:
— Не дело ты говоришь, Иван Филиппович.
— Но, но! — возвысил голос оскорбленный Аверяскин. — Выбирай выражения!
Захарыч промолчал.
