Если бы мне сейчас пришлось описывать глаза этой хорошенькой деревенской таракуцки*, - впрочем, зачем? - то я, скорее всего, сравнил бы их с бараньими глазами врубелевского Пана, тем более что, сколько помнится, в окошке виднелся рожок желтого месяца, но это не меняло дела: стихи все равно никуда не годились, как подавляющее большинство описательных стихов, и, в сущности, были сочинены ради двух последних строчек - безусловно лживых, так как поздняя заря еще никогда не находила поэта и его сельскую музу в объятиях друг друга: невинная девушка обычно спала на печке вместе со старухой, а стихотворец устраивался на сухом глиняном полу под столом на рядне, на остатках сухого куриного помета и соломы, положив под голову полевую походную сумку с рукописями и укрывшись латаным-перелатаным бараньим кожухом, который удалось выменять в Балте на базаре за почти новую трофейную английскую шинель, полученную в хозяйственном отделе губревкома по записке С.Ингулова.
______________
* Таракуцка - это маленькая высушенная тыквочка, которой обычно играли на Украине деревенские дети. Этим же словом в шутку называли хорошенькую, круглолицую девушку. (Прим. автора.)
Стихи, по расчету молодого человека, должны были произвести сильнейшее впечатление на одну гражданку, с которой он познакомился незадолго до отъезда в командировку, не успев начать с ней романа, даже как следует ее не рассмотрев, но решив наверстать упущенное сейчас же после возвращения в город.
* * *
Пишу "гражданка" потому, что в то легендарное время дореволюционные слова вроде "барышня" или "мадемуазель" были упразднены, а слово "девушка" как обращение к девушке, впоследствии введенное в повседневный обиход Маяковским, еще тогда не вошло в моду и оставалось чисто литературным. Сказать же "молодая особа" было слишком в духе Диккенса, старомодно, а потому смешно и даже непристойно. "Красавица" - еще более смешно. "Дама" оскорбительно-насмешливо. Оставалось "гражданка" - что вполне соответствовало духу времени, так как напоминало "Боги жаждут" Анатоля Франса, книгу, которая вместе с "Девяносто третьим годом" Гюго - за неимением советских революционных романов - была нашей настольной книгой, откуда мы черпали всю революционную романтику, эстетику и терминологию.
Теперь я бы просто сказал "девушка", тогда же можно было сказать только "гражданка", в крайнем случае "молодая гражданка" - не иначе!
...А под тип таракуцки она не подходила...
Я - или, вернее, он - предвкушал день, когда вдруг появлюсь в "коллективе поэтов" или на эстраде в "зале депеш" ЮгРОСТы - возмужавший, обветренный, полный впечатлений, слегка ироничный, совсем не сентиментальный, пусть даже грубый - и швырну на стол, покрытый кумачом, сверток новых стихов и начну их читать наизусть, - конечно, нараспев! разумеется, не все стихи, а только самые лучшие. Сначала одно или два. А потом по настойчивым требованиям восторженной, но бесплатной аудитории и все остальное: двенадцать лирических стихотворений, довольно длинную революционную поэму, написанную белым пятистопным ямбом, несколько старых сонетов из цикла "Железо", но, конечно, в первую очередь:
"...И поздняя заря находит нас опять в объятиях друг друга".
Не следует думать, что я - или, если вам угодно, тот молодой человек находился в творческой командировке в деревне. Новорожденная Советская республика посылала своих поэтов в командировки совсем другого рода.
Он был командирован отделением ЮгРОСТы с мандатом ревкома в один из самых глухих уездов, имея задание навербовать для ежедневных бюллетеней как можно больше волостных и сельских корреспондентов. Для этой цели ему были выданы заранее заготовленные бланки с печатями, куда оставалось лишь вписать фамилию завербованного корреспондента - "волкора" или "селькора" - и вручить ему небольшую печатную инструкцию с перечислением всех его прав и обязанностей.
Прав было маловато, зато обязанностей вагон, как тогда любили выражаться, и в первую голову - обязанность бесстрашно бороться со всеми злоупотреблениями местных властей и нарушениями священной революционной законности.
Именно этот пункт первый означенной инструкции и спас мою жизнь - или, если угодно, жизнь героя этой повести, - о чем будет своевременно рассказано на этих страницах.
В мандате же, выданном ревкомом, предлагалось всем без исключения лицам, учреждениям и воинским частям оказывать всемерное содействие предъявителю сего, имеющему право пользоваться всеми без исключения видами транспорта, до аэропланов, мотодрезин, воинских эшелонов и паровозов включительно.
На практике командированные пользовались преимущественно подводами, которые со страшной неохотой наряжали местные власти, замученные гужевой повинностью.
Я дал ему свою телесную оболочку и живую душу, но имени своего давать не захотел, опасаясь сделаться чем-то вроде человека без тени.
