"Yesterday, all my troubles seemed so far away..." - тягучая мелодия в ранних сумраках. Она разглядывала остатки наличности, сидя на скамье недалеко от привокзального киоска. "Двести двадцать пять... почти триста не хватает, - в который раз вздохнула она и растерянно замерла. - Как же так, ведь еще вчера было пятьсот? - провела по дну сумочки, ощупав неровную изнанку: - Нету". В нелепой надежде глянула в кармашек. Отправлять телеграмму было бессмысленно. Мать собрала на поездку все, что смогла. А занять в нищей деревне три сотни? Шутка? Тяжело вздохнула и вновь попыталась открыть сумку. Поняв глупость, замерла. Огромный, чужой город, Пыльные окна старинных зданий, ободранная лепнина фасадов. Зеркала витрин, отражающие смешную провинциалку в несуразном пальто. Она провела рукой по бежевому драпу: "Кто виноват, что в магазинах у нас только такие?" В детстве Оля твердо верила в свою звезду. В школе, на занятиях по английскому, в кружке пения, но город живет по своим законам. Не важно, что у тебя трехоктавный диапазон. Ежели ты дочь скотницы, то ни к чему мельтешить под ногами у тех, кто рожден с правом на достойную жизнь. - Мысли, вовсе не эти, а куда прозаичные, крутились вокруг недостающей для покупки билета суммы. "Ну и куда, подскажите, обратиться в столь отчаянной ситуации? Поезд в восемь. Следующий - послезавтра. А ночевать? На вокзал ведь не пустят... Да еще эти... с волчьими глазами". Она прижала сумочку и выпрямилась на жесткой скамье. Вновь зазвучала мелодия положенного на битловский хит "инструментала". "Продать? А кто купит? Да и что тут продашь? - Оля сжала губы, успокаивая предательски дрожащий подбородок. - Господи, ну помоги, мне всего-то нужно двести восемьдесят рублей", - мелькнула заполошная мысль. - Все брошу, ни ноты... Господи... - пробормотала, понимая дурость заклинания. Но течет мимо людской поток, и звучит хрипловатое соло заморского саксофона из пыльного ларька. "Подумаешь... Я ведь могу, куда лучше и точнее. Да пусть смеются. Кто меня здесь знает? Только уехать... Дома хорошо, расцвела земляника, а возле протекающей конуры ждет вислоухий барбос Мишка". Представила, как откроет истертую калитку и увидит родной двор, с тусклыми огоньками васильков и ромашек в заросшем палисаднике, неизменные полотенца и фартуки, сохнущие на проволоке. Суетливых хохлаток, ковыряющих золу у щелястого забора. "Только выбраться... - выдохнула, усмиряя застучавшее сердце. - Будь что будет... Пусть смеются. Только уехать". Дождалась, когда прозвучат вступительные аккорды "закольцованной" мелодии, и прошептала первые слова шлягера. И вдруг вспыхнуло бездумное, собранное из неведомых тайников души, решительное отчаяние. Сдернула берет, бросила на скамью и запела, уже не сдерживая голос. Оглянулся сутулый мужик в потертом плаще, покосилась, сурово сжав синеватые губы, очкастая, снулая, как плотва, пенсионерка в китайской куртке. От волнения взяв чуть выше, приноровилась к тягучему ритму "инструментала" и продолжила. Голос лег на музыку идеально. Было в нем и еще что-то, заставляющее замереть и прислушаться. Возможно, отчаяние или стыд, но не та неловкость, которую вызывает неумелое исполнение переходных менестрелей, силящихся подражать эстраде. Люди шли мимо. Никто не тыкал пальцем, не крутил у виска, но и не спешил расстаться с купюрой. "Отступать уже поздно", - решила исполнительница. Поднялась и, включив диафрагму, прошла самый сложный момент композиции. Первую десятку бросил седоватый мужчина с сумкой ноутбука на плече. Он неловко склонился над беретом и уронил мятый червонец. Задерживаться не стал и уже через пару секунд исчез в провале метро. Следующей бумажки пришлось ждать долго. Окончилась мелодия, пауза, и вновь зазвучал бессмертный шлягер, но денег в копилке не прибавлялось. Она допела куплет и даже сумела поднять глаза, однако полтинник, опущенный на стартовую десятку, стал неожиданностью. Женщина расправила купюру, смущенно, точно совершая какую-то нелепость, сунула деньги и поспешила влиться в поток пешеходов. Блестящая иномарка припарковалась в двух шагах от скамьи. Дверца распахнулась, из полумрака тонированного салона показалась затянутая в эластин стройная ножка, а следом появилась и сама пассажирка. Холеная, в мягкой переливчатой норке, с умело наложенным макияжем на неподвижно-красивом лице, она выплыла из машины и, не оборачиваясь, хлопнула дверцей. Ее спутник, в сталистом пальто из добротного кашемира, поправил разлетающиеся концы узорчатого кашне. - Послушай, - мужчина тронул спутницу за рукав, кивая в сторону скамьи. - Колхозный рок, - брезгливо повела уголком рта дама. - Понаехали, - с внезапной злостью вырвалось у нее быдловатое восклицание. Мужчина смущенно пожал плечами. Однако не сумел удержаться: - Зря... Вполне приличный голос, и чувство ритма, хороший английский. - Ты, если не в голосе, куда хуже звучишь, - не подумав, ляпнул случайный защитник. Глаза, в обрамлении невероятно длинных ресниц, полыхнули нешуточным огнем: - Ты... С кем меня сравнил? Я Фрида, у меня три альбома, и Фан-клуб, и... - оскорбленная прима задохнулась от возмущения. - А эта, шалава, ей три рубля цена. И то... - громко, стараясь перекричать поющую, произнесла норковладелица. - Ладно, ладно, все, проехали... - поспешил отступить, сообразив, что попал в "непонятную", спутник, но было поздно. Потеряв всю величавость и грацию, дама обернулась к замершей девочке и вдруг взорвалась. Оля сжалась, но продолжала петь. Ей было стыдно. Чудовищно стыдно, не за себя, а за эту, красивую, как супермодель, женщину, выплевывающую забористую, матерно-похабную ругань. Истерика привлекала внимание. Но остановиться дама уже не могла. Она подскочила к замарашке и плюнула в берет: - На, сука... Только вмешательство испуганного директора, который схватил "звезду" в охапку и затолкал в салон, прекратило безобразную сцену. Оля замолчала и посмотрела на испоганенную шапку. Резкость исчезла, и неудержимые слезы потекли по щекам. Она развернулась и медленно пошла прочь. Дальше от выезжающей со стоянки машины, от скамьи, с лежащим на ней беретом, от хриплого саксофона. Пустота в мыслях, красные от стыда и обиды щеки, соленые на вкус губы. - Эй, а ну, стой, - голос догнал у самого поворота. Мужчина в кожаном жилете, с невероятно толстой и блестящей, явно фальшивой, цепью, потянул ее за рукав. Рванулась, но выдернуть суровую ткань из громадной ладони не сумела. - Да погоди, - мужик не зло усмехнулся. - Ты мне на этом диске недельную выручку сделала, - он выпустил руку, порылся в кармане. - На, - сунул в маленькую ладонь "пятисотку": - Спасибо. Хозяин развернулся и двинулся назад, в киоск. А Оля побрела дальше, сжимая в руке заветную бумажку. Она сидела на крыльце, задумчиво обняв кудлатую голову лопоухой дворняги. Счастливый пес преданно глядел на хозяйку и пытался лизнуть в щеку. Вечерний ветерок раскачивал сохнущие фартуки, а с реки доносился едва слышный звук модного "инструментала". Оля прижала к груди морду безмолвного приятеля и прошептала чуть слышно: - Спасибо. Я помню. Никогда, слышишь, никогда. Однако все проходит, минул год, потускнела горечь обиды, вернулась прежняя уверенность в себе, и она вновь отправилась поступать, только уже на актерский факультет. А через пять лет оказалась в труппе Театра Юного Зрителя большого сибирского города...
