Английский писатель Тони Уайт – представитель направления, именуемого "аван-трэшем". Суть "аван-трэша" в том, что серьезные идеологические проблемы современности пакуются в подчеркнуто бульварную оболочку: тем самым суть их зачастую обнажается и через комическую неораблезианскую стилистику становится возможным увидеть лежащую под их поверхностью манипуляцию общественным сознанием. А если вам не хочется вникать так глубоко в философию масс-культуры, вы вольны видеть в романах Уайта всего лишь веселую пародию на дутую серьезность многих современных авангардных течений.
Стоя у скамьи подсудимых, Уилл Гудмен обдумывал свое положение с отстраненностью, которую лишь усиливал основательно приправленный сканком косяк, выкуренный им перед выходом из сквота. До недавнего времени тонкости уголовного законодательства ровным счетом ничего для него не значили. До недавнего времени.
Его арестовали на демонстрации протеста против продолжения автострады, что катком катила через весь городу, разрушая все на своем пути. Уиллу было совершенно очевидно, кто здесь настоящие преступники, но наказанием за разрушенные жизни тут был ежемесячный оклад в четверть миллиона фунтов и доля в довыпущенных акциях.
Уилл с презрением оглядел зал заседаний. «Чего никак не понять этому скопищу придурков, которые вот тут разыгрывают свою рутинную пантомиму, что ему плевать на их так называемое «правосудие». На подобных слушаниях речь вообще не шла о правосудии. Что до Уилла, то с его точки зрения, все эти формальности, клаузы и аргументы и подобный хлам только душили истинную справедливость. Настоящая справедливость – это что-то естественное и самоочевидное. Трасса в буквальном смысле разделяла районы, не только лишая людей свежего воздуха и награждая их детей астмой, но и воздвигала огромный бетонный барьер прямо посреди старых поселков Лондона.
К несчастью, барьеры в мозгах у жителей Великобритании были воздвигнуты из материала покрепче бетона. Столетия подавления и эксплуатации загнали эти барьеры в самые их души. Вот почему, люди не вступают с протестом, думал Уилл. Коллективный протест они предпочитают оставлять аутсайдерам, маргиналам общества. Люди не только мирятся с дерьмом, каким швыряет в них Вавилон, они глотают его и говорят «спасибо», а потом выстраиваются в очередь за новой порцией.
Оглядывая переполненный зал суда, Уилл сообразил, что все происходящее все равно пустая формальность. Интересно, чем любит заниматься мировой судья в свободное время, когда не разыгрывает из себя господа бога. Может, он любит, чтобы его связывали и секли шлюхи, или трахает уличных мальчишек. Уилл подавил смешок, и крючкотвор-судья строго поглядел на него поверх очков. Черт, похоже, выкурить остатки сканка сегодня утром было ошибкой.
Уилл ничуть не беспокоился из-за вердикта. Он же ничего особенного не сделал. Большую часть дня он простоял, болтая с ребятами, и крича на наемных охранников – большинство из них пригнали из местного центра по трудоустройству, пригрозив, что перестанут выплачивать бедолагам пособие, если они не примут это «подходящее рабочее место». Но через пару часов пустой волынки, события хоть как-то начали развиваться: в зону стройки вошли плотными рядами полицейские Ретрополиса – прижимая к бедру на бегу шлемы. Тупые лица ворвавшихся в толпу демонстрантов бобби были полны ненависти.
И пока Уилл пытался не попасться им под ноги, невесть откуда взявшийся служака, должно быть, подобрался к нему сзади. Он почувствовал острую боль, когда этот подонок схватил его за дредки, дернул изо всей силы, а потом ткнул мордой в асфальт. Потом по ребрам его прошелся ботинок, едва не выбив из него дух, – это к развлечению подключился второй полицейский. В результате, его без церемоний швырнули в полицейский фургон, где еще один садист только и ждал своей очереди приложить его сапогом, или в данном случае дубинкой, туда, где это будет больнее всего.
Свидетелей было множество. И ни от одного из них толку не будет никакого. Охранники на стройке все как один до чертиков бояться потерять работу, чтобы давать показания против нанимателей. И ни одна душа в этом суде не поверит тому, что могли бы сказать его ребята с демонстрации. Его арест был даже заснят на пленку. Телевизионщики с камерами слонялись повсюду. Журналисты и социологи сновали в толпе, заводя разговор с каждым, кто соглашался с ними говорить. Жонглер назвал их «конскими хвостами», он еще тогда сказал, что проку от них никакого. Чтобы получить хороший репортаж, они всегда сделают вид, что они на твоей стороне, а случись хоть что опасное, тут же, распустив нюни, побегут к полицейским. И если уж на то пошло, что-то он ни одного из них сегодня в суде не видит.
Из укуренной задумчивости Уилла вырвала воцарившаяся в зале тишина. Подняв глаза, он встретил коллективный взгляд всех присутствующих. Что тут происходит? О, черт!
Уилл запаниковал, потом попытался сказать себе, что это только вызванная сканком паранойя. Он уловил лишь обрывки того, что говорил крючкотвор-судья…
– …нарушение при отягчающих обстоятельствах, сопротивление аресту, нападение на офицера полиции…
Что за чушь! Ничего этого не было. Немало же бобби ему пришили.
Уилл приготовился к худшему. Он сознавал, что теперь вывозом мусора или садовыми работами дело не обойдется.
– У меня нет иного выбора, кроме как приговорить вас к шести месяцам…
Уилл стоял, как громом пораженный. В голове у него все кружилось, мешая переварить информацию.
– Теперь вы можете спуститься.
