Фаркус неизвестно каким способом заполучил неписаный контракт на поставку двадцати пяти процентов этих человеческих жертв, но дело, похоже, вышло из под контроля. Он стал неосторожен. И все потому, что ему требовалось пожрать говна прежде, чем совершить ритуал.
Картер решила, что от Фаркуса пора избавляться. Проще всего было бы передать сведения о нем тем людям, которые могут ими воспользоваться. Хмыкнув про себя, она подумала, что те, кто протестуют против автотрассы, попади к ним фотографии Маркуса во всей его красе, могут изобразить из них что нибудь интересненькое. Все еще улыбаясь про себя, она вынула из портфеля телячьей кожи миниатюрную фотокамеру. Пора отдать проявить эти снимки.
Проснулся Уилл рано и внезапно. Разбудил его не шум, а его отсутствие. Он ожидал услышать, как надзиратели барабанят в двери, и всевозможные крики, эхом разносимые о викторианской тюрьме. Но в окно кухни лился солнечный свет, и пока он спал, кто то накрыл его одеялом. Рывком сбросив с себя одеяло, Уилл потянулся, стараясь не разбудить собаку, свернувшуюся калачиком у его ног.
На цыпочках поднявшись по лестнице, он поссал в дабле. Вернувшись на кухню, он принялся рыться по столам, пока не нашел пакетиков с заваркой, потом налил в чайник воды, чтобы сделать себе чашку чая.
Часов Уилл не носил. К чему они? За окном утро, и солнце встало раньше него. На дворе лето, и потому день будет долгим. Он поест, когда будет голоден, и заснет, когда стемнеет. Часы – еще один вид навязанной Вавилоном тирании, какую который люди привешивают себе на руки. Часы – это наручники, приковывающие людей к системе. Он считал, что без часов ему живется лучше.
На лестнице послышались шаги, потом из за двери показалось личико Трины.
– Мне показалось, я слышала здесь какое то шевеленье, – сказала девушка. – Я уже давным давно проснулась.
– Просто готовлю чай, – отозвался Уилл, вылавливая пакетик из оббитой кружки. – Хочешь?
Трина вошла в кухню. На ней была только длинная мужская жилетка, и Уилл мог вволю любоваться длинными красивыми ногами. Жилетка льнула к ее телу, едва сдерживая острые груди. Короткие рыжие волосы Трины торчком стояли во все стороны, а веснушчатое лицо не нуждалось ни в каком макияже, чтобы придать ему красок и жизни. Обаяние этого лица подчеркивала большая вычурная булавка в носу.
– С удовольствием.
– Где у нас сахар?
– Я найду, – ответила Трина.
Босиком она прошла по голым доскам к шкафчику, подвешенному высоко на стене.
Когда она привстала на цыпочки, чтобы снять с полки пакет с сахаром, Уилл увидел, что ее жилетка ползет вверх, отрывая гладкий и совершенно голый зад Трины. Меж ее ног он заметил сполох почти оранжевых волос. Он испытал прилив желания к ней и спросил себя, не чувствует ли она по отношению к нему того же. Прибор не причинял ему больше никакой боли, и созерцанием манящего зада Трины пробудило его либидо.
– Я хочу знать, каково это было в тюрьме. Тебе, наверное, было одиноко.
Уилл перенес чашки на стол. Он только вчера вышел, но уже тюрьма была, казалось, все равно что в прошлой жизни. И с чего ему начать? Рассказать ей о надзирателях вертухаях, их мелочном садизме и обо всех пакостных наказаниях, какие только мог измыслить их больной мозг; о заправлявших делами тюрьмы бандах, об угрозах шепотом в очередях за едой; или о том, каково это делить крохотное помещенье с еще двумя мужиками, когда в этой комнатке пахнет мочой, дерьмом и спермой, а выйти можно лишь на час в день, и то если повезет; ли рассказать ей об одиночестве и о том, как это место всасывает из людей саму жизнь, так что выйди после длительного срока, в большом мире потом выживают лишь самые сильные – большинство же, сознают они это или нет, просто хотят вернуться назад в тюрьму, туда где безопасно и где тебя не встречают на каждом шагу сбивающий с толоку выбор возможности реальной жизни.
По молчанию Уилла Трина поняла, что слишком много он пережил, чтобы вот так просто всем рассказать, и пожалела, что вообще завела этот разговор. Она кляла себя, что теперь на лице у него появилась тревога, и поняла, что ему хотелось бы забыть обо всем, повернуться к этому спиной. Она также поняла, что хочет помочь ему забыть. Поставив кружку на стол, она села ему на колени, крепко обняла его за шею, почувствовала, как он начинает понемногу расслабляться.
– Прости, Уилл. Не надо мне было спрашивать.
Она чувствовала, как он тянется к ней, как его руки гладят ей плечи. Когда он принялся легко целовать ей лицо и шею, кожу ей оцарапала щетина. Соски у нее затвердели, и она поняла, что пизда у нее горячая и влажная от желания.
