Требуется идеальная женщина полностью

Я не все поняла из рассуждений Джорджии, зато еще раз убедилась, что мне просто нравится ее слушать. Сердце у меня забилось быстрее, алкоголь придал храбрости, и, повинуясь внезапному порыву дерзости, я спросила, нельзя ли ее сфотографировать. Вопреки моим опасениям, она сразу согласилась. Пока она не передумала, я бросилась к машине за камерой, которую оставила в багажнике. На свежем воздухе я взбодрилась; перспектива идти искать машину — я напрочь забыла, где ее бросила, — меня нисколько не пугала. Улицы водили вокруг меня хоровод; я, как зомби, шла по незнакомому кварталу, словно в дурном сне, как вдруг на одной из улиц — я совершенно ее не помнила, мало того, была уверена, что вижу ее впервые в жизни, — обнаружила свою машину. Похоже, я напилась гораздо сильнее, чем думала. Надо было вызвать такси, поехать домой и завалиться спать, но в ту минуту мне казалось, что я непременно должна вернуться и сфотографировать Джорджию, — важнее этого не было ничего на свете. Я достала из багажника камеру и бегом — и так сколько времени потеряла, пока искала машину, — бросилась к отелю. Через несколько метров я споткнулась о невидимую в темноте ступеньку и полетела вперед; у меня было ощущение, что я падаю медленно, как в кино при съемке рапидом, потому что сознание фиксировало каждое движение тела на пути к тротуару, встретившему меня сильным ударом; мой Canon отлетел на несколько метров, но я успела вскочить и в последний миг его поймать — еще чуть-чуть, и он оказался бы в сточной канаве. Это было ужасное падение. Я сильно расшибла коленку и, возобновив свой торопливый бег к отелю, приволакивала ногу. Тогда я еще не понимала, что уже попала под страшную власть Джорджии и тянусь к ней помимо своей воли. Впрочем, когда я доковыляла до бара, возле стойки ее не оказалось.

— Она ждет вас у себя в номере, — как ни в чем не бывало сказал Франсуа.

Джорджия открыла мне дверь. Она распустила волосы и подновила макияж: припудрилась и подкрасила ресницы. Она стояла прямо передо мной, и я оторопело смотрела на нее, как будто успела по ней стосковаться. Чтобы не выдать свое смущение, я пошла в туалет, где и обнаружила, что коленка у меня разбита в кровь — хорошо еще, что под действием спиртного я вообще не чувствовала боли. Я промокнула кровь туалетной бумагой; мне не хотелось, чтобы мои личные неприятности стали предметом обсуждения. Судя по всему, Джорджии не терпелось начать фотосессию, и я не собиралась заставлять ее ждать. Я предложила ей сесть напротив меня. Она спокойно глядела в объектив, явно не испытывая ни малейшей неловкости. Щелкая кадр за кадром, я просила ее посмотреть то в окно, то на мое плечо, и она с веселой серьезностью делала, как я велела. Меня охватило ощущение собственной исключительности: Джорджия не принадлежала к числу женщин, демонстрирующих послушание и позволяющих кому угодно к себе приближаться. Если я всю жизнь мечтала стать фотографом, мелькнуло у меня, если я видела в фотографии свое призвание, то лишь потому, что ждала того дня, когда познакомлюсь с Джорджией. Благодаря ей все становилось возможным.

Мой фотоаппарат издавал тревожные звуки; каждый щелчок затвора звучал по-разному, как будто заклинило объектив или треснула линза. Мой Canon А-1 был произведен в начале семидесятых, и найти к нему запчасти сегодня было нереально. Но так же как я не обращала внимания на боль в колене, меня в тот момент совершенно не интересовало ни сколько времени займет, ни во что мне обойдется починка аппарата. Тем более что, едва я успела отщелкать первую пленку, Джорджия встала, подошла ко мне, взяла меня за подбородок и прижалась своими губами к моим. Язык у нее был маленький, я даже не думала, что бывают такие крошечные. Эта ни на кого не похожая женщина целовала меня; я плохо понимала, что происходит, и не сопротивлялась, когда она меня раздела. Все случилось очень быстро. У Джорджии была плотная кожа, которая легко покрывалась мурашками. Она как будто жила своей отдельной жизнью. Живот сиял какой-то акульей белизной, зато бедра и ягодицы покраснели до почти пурпурного цвета. Меня страшила ее вагина — как некое свойство натуры, присущее и мне и способное вызвать отвращение, — но, как ни странно, она мне понравилась. Меня восхитила ее бледная, розовато-бежевая плоть, наводящая на мысль о моллюске и переходящая в красноватую синеву. Я пробовала на вкус женщину, ее щекочущую нежность; женская ласка не нуждается в твердости и обходится без резких вторжений, но, действуя окольным путем, доставляет неизъяснимое наслаждение. Разморенная, с влажной грудью, я задремала на пахнувших роскошью простынях, повернувшись лицом к милому лицу Джорджии, прекрасному лицу богатства. Но эта женщина не ведала сна. Она достала с ночного столика пепельницу, закурила сигарету и объяснила мне, почему мы с ней находимся в этой комнате и почему проведем ночь в этой постели.