— Никто не собирается. Но проигрыш проигрышу рознь, знаешь ли… — Виктор снова зевает: — и все-таки утро вечера мудренее, капитан. Пойду я спать, наверное, там Саша всех уже разогнать успела…
— Знаешь что? А давай-ка ты лучше тут спать ляжешь. Я за тобой присмотрю, а то там тебя найдут еще. — говорит Волокитина: — вон там на диванчике и устраивайся. А я тебе одеяло дам. Как Валька вернется — так и пойдешь домой. Если вернется.
— Есть у меня нехорошее чувство что ты меня проконтролировать хочешь… — говорит Виктор и отчаянно зевает: — а и пес с ним. Лягу на диванчике… в самом деле устал как собака. Но учти, Волокитина, ты видишь перед собой героя, способного на такой подвиг ради команды — не пойти в свой домик, где меня Маслова и Маркова ждут. Вместе с Федосеевой.
— Салчакову туда же добавь. — ворчит Маша: — вот, бери одеяло и подушку, заваливайся на диван, Казанова.
— Еще и Салчакова! Высокая и красивая девушка-волейболистка… — Виктор зевает и мотает головой: — хотя может оно и к лучшему. Я сейчас все равно уже никакой, только опозорился бы… но в следующий раз…
— Спи уже, кобелина. — вздыхает Маша Волокитина: — я свет выключу. Оно мне вообще нужно за тобой присматривать? Если бы не Лиля — нипочем не стала бы. Уверена что эта стрекоза даже спасибо мне не скажет.
— Это потому что ты ей нравишься, а не я.
— Глупости какие. Спи давай.
Волейбольная команда «Крылья Советов»
Промозглым ранним утром, под привычный стук путейных работников молотками по колесным парам, под зазывные крики «Пироооожки с картофелем! С ливером! Сладкие!», под перекрывающий все женский голос откуда-то сверху о том, что на «третий путь от платформы прибыл скорый поезд номер двести сорок пять, Москва — Колокамск» — на бетон перрона ступили белые кроссовки капитана команды «Крылья Советов», Казиевой Сабины.
Она огляделась вокруг и вдохнула воздух вокзала полной грудью. Все-таки было приятно наконец размять ноги после долгого пути.
— Ну и дыра, — фыркнула Катя Громова, закутываясь в легкий, шелковый шарф: — Как будто в прошлом веке высадились.
— Ты так говоришь, будто сама в Москве родилась и выросла. — хмыкает Сабина: — давно ли из провинции сама?
— Катя как Шико из романов Дюма — в Гаскони он был гасконцем, а в Париже — парижанином. — замечает Арина Железнова, не отрываясь от своей книжки: — а некоторые как те мушкетеры из «Сорока Пяти» — в Гаскони не были гасконцами, а в Париже стали гасконцами втройне.
— Ты бы лучше не книжки читала, а свой багаж сама несла. — делает ей замечание Сабина.
— Зачем? Если есть люди, которые понесут. — отвечает Арина, по-прежнему не отрываясь от книги: — эй, ближний, ты же унесешь мои сумки?
— Конечно! — сияет улыбкой стоящий тут же высокий и стройный «бортпроводник» в синей пилотке: — разрешите мне… я сейчас! Уже несу!
— Воля ваша, есть что-то нездоровое в этих парнях. — качает головой Сабина, глядя на это: — разве так делается? Это твоя сумка, Железнова, твоя ответственность. Ты и должна ее нести. Скоро совсем белоручкой станешь.
— Вот как. — Арина наконец закрывает книгу и поднимает свой взгляд на капитана команды: — скажи-ка мне Сабина, ты недовольна моими результатами? А может быть мы вспомним последние матчи и сравним мою результативность с твоей, а? У тебя есть претензии к тому, как я свой багаж переношу? Почему-то к той же Софочке претензий нет, хотя она тоже не сама свои вещи тащит… — она кивает в сторону Прокопьевой, рядом с которой идет пожилой мужчина, помогая ей нести тяжелые сумки.
— У Прокопьевой другая ситуация! Это отец ей помогает. — терпеливо поясняет Сабина: — ближайшие родственники членов команды — это совсем другое дело. Ты же доверяешь свои вещи этим…
— Вот как. То есть все что мне нужно, так это чтобы сумки несли мои родственники, не так ли? Эй, ближний! — девушка повышает голос и рядом с Ариной тут же появляется «бортпроводник» — еще один в синей пилотке, на этот раз — толстый и одутловатый, но на его лице играет все та же нездоровая улыбка на все тридцать два зуба. Со стороны кажется, что ему больно вот так вот растягивать губы в стороны, он потеет и потешно кланяется.
— Ближний, отныне ты будешь мне папой. — коротко кидает Арина и тычет одутловатого «бортпроводника» в грудь своим указательным пальцем: — понял?
— Что? — на секунду улыбка на лице одутловатого ломается и застывает под немыслимым углом, напоминая картины абстракционистов. В глаза — ужас и непонимание ситуации.
— Ты теперь мой отец, чего непонятного? — поднимает бровь Арина: — ступай помогай тощему с моими сумками, несите бережно, не дай бог чего сломаете или уроните.
— Э… да! Конечно! Уже! — и одутловатый поспешно семенит вслед за высоким, который вытаскивает из вагона тяжелые сумки. Арина смеривает Сабину с головы до ног холодным взглядом и снова открывает книгу. Удаляется, нарочито покачивая бедрами. Сабина смотрит ей вслед и вздыхает.
