Нет, он не боялся Виктора Полищука, ликвидатора Бюро, не боялся. И у него все еще есть шансы, ведь пока ты жив — ты все еще можешь. Однако тут есть очень немаленькое «НО». И это «НО» заключалось в том, что для Виктора все это — лишь опасная игра, будоражащая кровь и щекочущая нервы. Он — чертов одиночка, у него нет ни родины, ни флага, ни родных, ни друзей. Те люди, которых он держит рядом — всего лишь марионетки, свита для Нарцисса, не более. Он готов пожертвовать ими в любой момент. В то время как для Наполи и его Семьи — это не игра, это вопрос жизни и смерти детей и стариков. Даже если они обменяются ударами на равных, то Наполи и Семья — проиграет. Что для Полищука очередная девушка рядом и ее смерть? Просто повод повысить ставки в азартной игре. А для Наполи каждый в Семье — это близкий человек и он не может себе позволить потерять ни одного! И это не учитывая того факта, что Семья находится в заведомо уязвимом положении — всем известно где они живут, чем они занимаются, найти их легче легкого, а «залечь на матрасы» можно ненадолго, может на месяц максимум. Детям нужно ходить в школу, старикам — в больницы, взрослым нужно работать. Не спрячешься. В то время как Виктор мог исчезнуть с радаров и выжидать — месяц, два, если потребуется, то и годами. Появится уже как Сергей Иванович или там Андрей Антонович. С пистолетом в руке и мотком жесткой проволоки в кармане. Так что как ни крути, у него преимущество. В этой игре Наполи уже проиграл — показавшись на глаза противнику, оказавшись в его власти.
Он выходит на крыльцо и оглядывается вокруг. Доски под ногами жалобно скрипят и прогибаются, словно вздыхают под его весом. Старое дерево, потемневшее от времени и дождей, местами источенное жучком, но все еще крепкое. Перила шатаются, краска облупилась и висит лохмотьями, обнажая серую древесину. Вечер опускается на село мягко и неторопливо. Солнце уже село за дальний лес, но небо еще светлое, молочно-розовое, с редкими облачками, подсвеченными последними лучами. Воздух пахнет сеном, коровьим навозом и дымком из печных труб — кто-то уже затопил на ужин.
За покосившимся забором, сколоченным из неровных досок и кольев, лениво жуют траву три коровы. Рыжая, пестрая и совсем черная. Они поднимают головы, услышав скрип крыльца, смотрят на него большими влажными глазами, потом снова опускают морды к земле. Черная корова машет хвостом, отгоняя мух.
Где-то вдалеке мычит еще одна буренка — наверное, хозяйка ведет ее домой на дойку. Слышно, как звенит подойник, как шлепают чьи-то ноги по дороге. Петух где-то прокукарекал не ко времени, и ему ответил другой, с противоположного конца деревни.
В палисаднике перед фельдшерским пунктом растут мальвы и подсолнухи, уже поникшие головы которых тяжело клонятся к земле. Между ними пробиваются сорняки — лопухи, крапива, полынь. Калитка висит на одной петле, вторая давно сломалась.
Тишина такая, что слышно, как жужжат мухи, как шуршит трава под легким ветерком, как где-то далеко лает собака. Мирная, сонная деревенская жизнь, в которой самое страшное событие — это когда у кого-то корова в чужой огород забредет.
Наполи достает из кармана халата помятую пачку «Ту-134». Пачка уже изрядно потрепанна, углы замяты, на белом фоне синими буквами выведено название и изображение самолета в облаках. Пачка почти пустая — осталось всего три сигареты, и он берет одну, покрутив между пальцами.
Зажигалка — старая, еще дядина, военных времен, потертая до блеска, с выбитой на корпусе какой-то надписью на английском, которую уже не разобрать. Тяжелая, добротная, из настоящего металла. Крышка открывается с характерным щелчком, колесико крутится туго, но искра всегда есть — механизм надежный, проверенный десятилетиями.
Наполи чиркает колесиком большим пальцем — раз, другой. На третий раз вспыхивает ровное желтое пламя с синеватым основанием. Он подносит сигарету к огню, затягивается.
Щелкает крышкой зажигалки — пламя гаснет. Убирает ее в карман, делает глубокую затяжку. Дым выдыхает медленно, через нос, смотря на коров за забором. Сигарета между пальцами дымится тонкой струйкой, пепел еще не осыпается.
В этом простом ритуале — закурить на крыльце в вечерней тишине — есть что-то успокаивающее. Словно время остановилось, и можно просто стоять, курить и думать, не торопясь никуда. Но есть ли у него время? Когда именно адреналиновый наркоман, бывший ликвидатор Бюро решит, что дал ему достаточно форы и начнет действовать? И с чего он начнет? С того, что похитит Давида и станет присылать дяде по пальцу каждый день? Или же… ведь у дяди есть и дочка. Он отгоняет из головы яркие картинки того, что может сделать «Циник-Нарцисс» обученный в живодерских школах Бюро с тринадцатилетней девочкой. Он не может этого допустить… и не может прямо противостоять ему. Прямое противостояние — уже проигрыш.
