Но своей заботой Мартин делает куда больнее, чем способна сделать Адрия, если бы содрала с него кожу и разодрала в кровь плоть:
– Позволь помочь тебе, Адрия!
Она теряется на секунду, сбитая с толку этой фразой. Что-то в его фразе неправильно, что-то, о чем они негласно договорились не упоминать. Не делать из их случайных пагубных встреч нечто большее. Не позволять друг другу думать, что их связывает что-то большее, чем взаимная боль, которую они способны причинить друг другу, или привычные пороки, которые заставляют их почувствовать себя живыми.
Мартин Лайл переходит черту.
Растерянно и беспомощно Роудс пялится на него, пытаясь связать одну мысль с другой, но ничего не вяжется. Новая вспышка ярости, и уже в следующее мгновение ее голос срывается в тупое отчаяние, которое за последние дни так остро ощущает Адри:
– Помочь? Помочь зачем? Ты сделал достаточно!
Ее голос содрогается в хрипе – как много слов она затаила на дне собственной боли, и теперь все они дерут ее изнутри, требуя правды.
Но Адрия еще не готова к правде.
Как не готов Мартин. Но с тупой оголтелой самоотверженностью он зачем-то рвется вперед:
– Я сожалею об этом, понимаешь?!
Вопрос, повисший в воздухе, взрывается между ними петардой. Но прежде чем это случается, Адрия успевает раскрытой ладонью яростно толкнуть Мартина в грудную клетку. Он не понимает. Не понимает, что делает здесь и почему задает эти вопросы. Не понимает, какую дурную роль он играет в ее падении, если думает, что может что-то исправить.
Адрии не нужно ничье сожаление.
Она скалится, обнажая ряд верхних зубов в угрозе, словно дикий зверь.
– Проваливай отсюда!
Мартин не двигается.
Адри ощущает, как новая судорога сводит мышцы, как ярость выворачивает тело в тугой жгут, который вот-вот лопнет. Она взмахивает руками, чтобы выкрикнуть на пределе своей громкости:
– Проваливай же!
Мартин не шевелится.
Нет реакции, нет больше связи с реальностью. В мгновение Адри обращается в цельную ненависть, проваливается в нее с головой, пока вся эта ненавистная реальность обрушивается сверху, засыпая обломками.
Чертов пакет.
Чертовы наркотики.
Чертов Чарли.
И чертов, чертов Мартин Лайл.
Последняя капля в ее никчемной жизни, которая прорывает плотину.
Адрия задерживает дыхание, дожидается, пока кислород покинет ее полностью, чтобы она могла пойти на дно. Боль пробивает дыры, отчаяние заполняет трещины. Давление стягивает все тело в маленькое хрупкое нечто. У нее больше нет сил выносить это. Она не может.
Словно в замедленной съемке, Адрия делает шаг назад, медленно поворачивает голову в сторону металлического хлама во дворе. И когда тугая пелена затягивает последнюю здравую мысль, срывается с места в свою ярость.
Пошел ты, Мартин Лайл.
Пошел ты, детектив Тернер.
Пошел ты, Чарли.
Пошли вы все!
Адрия хрипит, хватая железный лом. В следующее мгновение лом взмахивает в воздухе, с силой врезаясь в лобовое стекло лощеного серебристого пикапа. Лощеного, как чужие жизни, в которых Адри нет места. Лощеного, как чужие намерения, в которых Адри – лишь средство. Она так от этого устала. Устала страдать из-за других, из-за чужой жадности, похоти, злости. Даже из-за чужого сожаления.
– Я сказала: проваливай, Мартин!
Лом падает на стекло, и множество трещин враз расползается по поверхности в разные стороны.
– Что тебе непонятно?!
Она кричит, почти срываясь в визг. Еще один удар приходится на стекло, чужие руки пытаются поймать ее, но Адри уворачивается, отскакивая на другую сторону.
– Что тебе надо от меня?!
Зеркало заднего вида трещит и рассыпается на осколки.
– Что вам всем от меня надо?!
Голос надрывается на самых высоких нотах, и отчаяние сквозит через все пробоины. Лом взмахивает снова, и на водительской двери остается вмятина.
– Зачем ты говоришь, что сожалеешь?!
Рука вздрагивает, и лом падает, отскакивая от капота в сторону.
Мутная пелена затягивает взор, и Адри больше не видит трещины на стекле. Только свои собственные.
Все внутри с воем взмывает вверх, чтобы рухнуть вместе с Адрией вниз.
– Разве тебе есть до этого дело?! – вскрикивает она уже слабо, отрешенно, опираясь на капот и соскальзывая на землю. Чужие руки подхватывают ее, не давая упасть, но Роудс едва обращает внимание на чужие прикосновения и чужую поддержку.
Все это обманчиво.
Все это больно.
А она не вынесет больше боли.
– Тебе должно быть все равно… – уже тихо взвывает Адрия, и в безутешных слезах содрогается все ее тело. Все рубежи прорваны, и рыдания прорываются наружу водопадом, наводнением, которому нет ни конца ни края. Все, что может Адрия, – только судорожно рыдать. Она забывает, что не должна этого делать – показывать свою слабость. И она плачет, плачет навзрыд, потому что больше не может ничего другого. Плачет в рубашку Мартина, задыхаясь в собственных слезах. Не чувствует, как мелкие камни скребут колени; не слышит, как угрожающе лает собака на заднем дворе; не разбирает слов, которые говорит и говорит Лайл, прижимая ее к себе. Все, что может Адрия, – тонуть в своем отчаянии. И она тонет.
