И целому миру плевать, что все это – вранье. Она – низ пищевой цепи, та, за чей счет питается чужое эго, и та, кому полагается стать жертвой чужого осуждения, просто потому что так принято. Потому что всегда должна быть жертва. Потому что для того, чтобы эта поганая стая выскочек существовала, им нужна дичь, за которой будет интересно гнаться. Их не интересуют те, кого можно сожрать за один раз, нет, им нужно сопротивление, азарт, вызов. Адрия видит вызов в глазах Чарли, и все, чем этот вызов отзывается внутри нее самой, – тошнота.
Что-то тяжелое падает на землю. Сердце? Чувство собственного достоинства? Ожидания?
Падает и разбивается. Вдребезги.
Дура. Какая же ты, Адри, дура.
Приняла за правду фарс, а правда, вот она, под лучами заходящего солнца, посреди немноголюдной парковки – оголенная, без прелюдий, без присказок и тупых надежд. Отвратительно грязная правда.
Она была права – Мартин оборонялся, не нападал. Только обороняться он готов лишь за себя.
Мутная пелена застилает взор, слезы подкатывают вместе с комом в горле и панической дрожью в пальцах. По позвоночнику ползут мурашки, от осознания происходящего сковывает холодом каждый сантиметр тела. Это осознание отравляет Адрию, убивает.
Она не может оторвать взгляда от сигареты, брошенной на асфальт, глотает слезы и все, чем ощущает себя, – никчемной вещью.
Рискнешь воспользоваться?
Адрия знает, что в этот момент правильнее всего уйти. Знает, что никакие слова не стоят правды. Знает, что должна была ожидать подвоха, – она знала, с кем связывается. Но она устала бежать. Она пришла на этот стадион вновь сбежать от своих мыслей, но внезапное осознание обжигает ее вместе с огнем внутри – теперь ей хочется лишь догнать. И добить.
Адри сжимает кулаки и скрипит челюстью, ощущая, как пламя разгорается внутри, и в это пламя летит все плохое и хорошее, что произошло за последние дни. Все, что было связано с Мартином Лайлом.
Слепящая вспышка ярости затмевает все остальное: голоса парней на фоне, пустой взгляд Мартина, сияющую в гематомах улыбку Чарли. Слепящая вспышка ярости сковывает сознание, сводит мышцы судорогой.
Тошнота отступает, и Адрия набирает больше воздуха, чтобы ее голос вырвался из глубин легких:
– Ты трус, Мартин! Жалкий трус!
Десятки лиц на парковке оборачиваются на нее с удивлением и интересом.
Все реакции Лайла застывают вместе с ним.
Адрия врывается в правду, с ноги распахивая дверь, которую она так старательно прикрывала последний месяц, запирала, чтобы не презирать себя.
Потому что, если презирать Мартина после всего, что было, невозможно не презирать себя.
Мне так жаль, что ты проиграл.
– Долбаный ты трус! Лжец! – Она грубо врезается ладонями в плечи парня, вкладывая в движение всю клокочущую внутри ярость.
Голос набирает громкость с первого звука, переходит в крик с обрыва, с которого Адрия только что рухнула.
– Ты боишься правды! Да ты боишься всех вокруг! Боишься, что о тебе подумают твои долбаные дружки! Боишься, что тебе скажет твой папаша! – Лихорадочная дрожь охватывает тело, сжимает гортань стальными тисками обиды. Ее голос дрожит вместе с руками. – Ты говоришь, что презираешь его, а потом заглядываешь ему в рот и киваешь головой: «Да, папочка!» А теперь ты проигрываешь, и как, черт возьми, жаль, папочка не пришлет денег! Папочка не скажет тебе, что ты молодец, потому что в глубине своей паршивой души ты только этого и хочешь! А теперь, – тыкая пальцем ему в грудь, она почти шипит в лицо Мартина. – Теперь все, что останется, – это строить из себя альфа-самца! Забраться на вершину вшивой стайки и надменно пялиться на всех сверху! Вместе с этими!
Она взмахивает руками, заставляя шайку приятелей Лайла отшатнуться от неожиданности. Плюясь горькими яростными словами, она продолжает:
– Друзьями, которых ты считаешь придурками, а потом улыбаешься им в лицо! Думаешь, что весь из себя крутой! Но тебя просто боятся, потому что ты можешь это.
Она тычет пальцем в лицо Чарли. Саркастичный, злой смешок скребет горло Адри, и она не сдерживается:
– Но ты сам не лучше их! Потому что ты лицемер и трус, Мартин Лайл!
Когда слова внутри иссыхают, а ярость гаснет – непривычно быстро, – все, кто есть на парковке, замирают. Тишина взрывается, как воздушный шар над припаркованными машинами, нерасторопными школьниками, медленно плетущимися со стадиона, и случайными слушателями.
Приятели Мартина мнутся, ошарашенные и смущенные, словно родители только что сказали то, что дети не должны были услышать.
Мартин Лайл молчит, глядя в пустоту, где мгновение назад рука Адри упиралась ему в грудь, больно отбивая слова.
Один Чарли гадко улыбается, зная правила этой игры. Он заговаривает, когда Адрия отшатывается, чувствуя, что даже на открытой парковке ей нужно больше воздуха и пространства. Чарли хмыкает:
– Он тебя обидел, Роудс? Позвал на свидание и не пришел?
Адрия заметно морщится, испытывая неподдельное отвращение. Весь этот цирк ей опостылел, все эти издевки уже застряли костью в горле, набили оскомину. И она не собирается принимать еще один глупый вызов, поэтому гаркает в праведной злости только:
