– Емельянов! Я попивал довольно приличный морковный чаек в буфете на первом этаже, но был вынужден бросить его на произвол судьбы и выскочить оттуда, потому что от твоих воплей все решили, что начался очередной этап мировой революции, и ты трубишь всеобщий сбор.
Даже в столь критической ситуации Саша с первого звука узнала тихий рокот доброго-предоброго баса, прозвучавшего в противовес звонким громам усатого.
– Емельянов, перестань на некоторое время вытряхивать из этого мальчонки пыль. Отставить, отставить, Емельянов! А тебя, молодой человек, каким ветром сюда занесло? К кому это ты так отчаянно рвешься?
Саша, которую Емельянов по приказу оставил в покое, смотрела на Севера, улыбаясь до ушей, и ничего не говоря: пусть узнает сам!
– Лыбится еще, нарушитель! – рассердился Емельянов.
Прежде, чем предаваться воспоминаниям, Емельянова следовало осадить.
– Я пришел по вопросу образования, недавно приехал. Нужно направить меня в Советскую школу. В хорошую...
– Это что тебе канцелярия бухгалтерская? Это комиссариат. По важнейшим вопросам здесь люди сидят. Тут всероссийский комиссариат заседал… – захлебнулся эмоциональный страж.
– Ты опять разоряешься, Емельянов? Причем, не вдумываясь в дело. То, что для парня его школа – вопрос самой высокой категории и его должен решать наивысший орган – это очень хорошо, Емельянов. За это сознание в человеке, пусть даже в самом маленьком, ты и воевал, Емельянов. Ты же не с пустой головой на врага шел?
– Я что говорю, может, пацан дверью обознался? Дисциплины он не понимает. А принцип – на-аш. В школьный отдел отправлю, это верно по ранжиру будет, а, товарищ Северов?
– Теперь ты, браток, Емельянов, бюрократию развел. Пришел уж человек, надо посодействовать. Мировая революция от этого не пострадает, как думаешь? Пусть за меня у тебя душа не болит, чай свой я допил все-таки. Оставайся на посту, Емельянов, стереги так же бдительно. Лови мальчишек, тащи ко мне. Сколько раз уж ставил вопрос: не нужно мне никакой дополнительной охраны, так нет, спорят, черти. Ну-с, молодой человек, – нацелил Север на Сашу круглое пенсне, заводя ее в кабинет, – откуда и как зовут? Может, Дмитрием Антонычем? Тогда будем с тобой двойные тезки.
– Вот смотрите, мир тесен, говорят! Я дядей Севером вас звать буду. Как всегда. Или возраст уже не тот?
– Вот так на! Удивил, ты меня, молодой человек... Где ж это мы встречались, дай сообразить. А насчет возраста... На твоего дедушку еще не тяну.
– Я же себя имела в виду! Мне пятнадцатый!
– Я думал поменьше, но это ничего. Ты не горюй, некрупные, они по жизни шустрыми бывают. Ты, как раз, сам тому доказательство. Так, кто ж такой будешь?..
В кабинет вошел бритоголовый человек с черными усами и остановился у стола, пытаясь привлечь внимание Северова к папке, которую он принес. Дмитрий Антонович отвлекся от Саши и добродушно заметил:
– Перестань, Юнусов, махать на меня документом, где тебя учили так обращаться с начальниками? Бумагу, что принес, брось на стол. На совещание приду, не забыл, не переживай!
Он еще немного поговорил с осчастливленным его вниманием Юнусовым, после чего последний отбыл, приговаривая укоризненно в сторону Саши:
– Человек за три сутка на пятнадцат минут перерыв делал. Надо диван полежат, чай попит... Давай, да, малшик, шагаем уже ...–
На смену ему пришли еще трое, Саша переждала и этих. Наконец, улучив момент затишья, она начала рассказывать Северу о своих делах. И он сам вспомнил, как ее зовут. Извинился за свою плохую память. Выглядел он очень обрадованным встречей с «юным товарищем по Ростовской работе»:
– Какой из тебя мальчик? Это я маху дал, заработался, видишь ли, до потери зоркости. Ты даже не девочка, а уже настоящая барышня. Тут понятно, что тебе четырнадцать. Расти, Шурочка, хорош'eй! Не иначе, красавица из тебя получится.
Саша порозовела от удовольствия и смущения, но тут же осудила себя – разве это сейчас уместно? Она пылко воскликнула:
– Дядя Север, это второстепенное. А главное то, чтоб я не пассивно существовала. Мне бы работу. Революционную!
Она вовсе не страдала от отсутствия революционной работы, в последнее время вообще как-то не до нее было, но Север своими убедительными речами возродил в ней былой политический порыв.
– Вся работа в школе – революционная. Ты образованная – не растеряла доргой гимназических знаний? Подучи. А там, в школе – разные люди собираются, их не по знаниям, а большей частью по возрасту по группам определяют. Помоги. И в идеологическом отношении. Не все понимают смысла образования, его значения. Или думают: жизни вокруг мне видеть ни к чему, для общества ничего делать не надо, я учусь – и молодца! Главное, – продолжал говорить Север, зацепившись в то же время вниманием за какую-то бумажку на столе,– создать монолитный коллектив молодых сознательных, активных членов нового общества.
И, дочитав бумагу, поинтересовался:
– Документы, говоришь, у тебя пропали? Так я же тебя знаю. Выпишут по моей записке и метрику, и направление в школу. Подскажи, какого ты года?
– Тысяча девятьсот четвертого, восемнадцатого марта.
