Ключ, зажатый в сухощавой руке, взлетел к губе. Ребята выдохнули и разом обернулись к надежде класса Петьке. Петька — математик и мыслитель, у которого от беспрерывного думанья, по мнению Исаака Львовича, «голова скоро разбухнет под шестидесятый размер шляпы», являлся неизменным поставщиком шпаргалок. Одним из лозунгов в Коммуне было: «Подсказки — возврат к гимназическим порядкам! Долой их!!!» Этот лозунг свято чтили, и любой преступивший его «разбирался» на собраниях. Однако Исаак Львович, даже в жаждущем знаний ангеле умудрился бы породить желание выехать на чужом горбу. Еврейское училище, где он преподавал раньше, выпускало виртуозов по шпаргалкам. Учитель считал страсть к списыванию вполне естественным порывом ученика, никогда за него не наказывал, руководствуясь принципом: «не пойман — не вор», и с упоением рассказывал о проделанных в стенах отдушинах, шпаргалках-манжетах, шпаргалках-подтяжках и других изощрениях в этой области, встречавшихся на его пути. В силу огромного опыта, пресекать робкие и неуверенные попытки коммунарских дилетантов в шпаргалкоделании было для Исаака Львовича, что семечки щелкать. Он выжидал, пока Петька и иже с ним с сотней предосторожностей напишут заветное послание почти до конца, и только тогда позволял себе реплики:
— Голубятников, поторопись, ему же еще переписать надо успеть, и пиши разборчивее!
— Кому это передать? Скажи — я отнесу, тебе же самому несподручно в моем присутствии.
— Эту дай мне и начинай новую, как раз к перерыву закончишь.
И все же Петька — пусть слабая, но надежда. И вдруг взошла новая заря. В класс вошла Гаврилова и направилась прямо к Исааку Львовичу. Группа стала радостно предвкушать разговор увлекательный, и что самое важное, длинный.
— Исаак Львович, всю ночь какие-то кошки кричали. Мне поэтому надо пойти поспать. Я не буду сидеть на вашем уроке.
— Почему ты, Гаврилова, не выспалась на предыдущих занятиях?
— Говорю же вам, я пойду, посплю, отвечайте, можно или нет, и я пойду, что вы волынку заводите?
— Иди, ради Бога. Все равно математика была и будет для тебя темным лесом.
Гаврилова от радости тоненько засмеялась и… ушла. А до конца урока еще тридцать пять минут. Фима обернулся к Юле и сказал полную смысла и живого ума фразу:
— Чего ты так сидишь-то?
Вместо того чтобы засыпать его вопросами: а как ей сидеть? что его, собственно, не устраивает? и так далее, жалостливая Юля уловила просьбу поговорить с ним и, мило улыбнувшись, шепотом сказала:
— Жалко, что она ушла, не потянула. Она бы могла на весь урок… Теперь, кажется, не отвертеться от контрольной.
— «Жалко» — у пчелки, «кажется» — перекрестись, — спрятав серые радужки в складках кожи, пролепетал крамольное слово атеист Фима и перевел взгляд на Сашу, смотревшую на него тоже с улыбкой, но другой, понимающей.
Удивительно, но Фима ей бывает приятен именно в минуты, когда он смущается перед Юлей, и в серых глазах проступает обреченность утопающего, отчаивающегося дождаться спасательного круга. Она тут же подхватила разговор, чтоб ему не было неловко от собственных неудачных слов, которые, как каждые слова, сказанные последними, висят в воздухе до тех пор, пока не будут произнесены новые.
— Хотите, я попытаюсь?.. Кто знает, может, в Гавриловой живет гений-одиночка, безошибочно находящий выход из положения? Попытаемся скопировать ее метод в надежде на тот же эффект. У Борьки когда-то вышло неважно… Посмотрим, как у меня…
Фима, в своем невменяемом состоянии ничего не понял:
— Что ты имеешь в виду?
— Увидишь.
Не все ли равно, какую маску надевать? Саша подняла руку.
— Шаховская?
— Исаак Львович, я ведь не понимаю, как решать, как же я решу? Это не задачи, а кошмар какой-то, — голос Маргариты ей удавался всегда, но фирменные высказывания не приходили в голову. — Объясните все заново! Начиная с таблицы умножения.
— Что за фокусы, Шаховская?
— Почему вы не объясняете? Говорю же вам, у меня все перепуталось: синусы зашли за косинусы, а таблица умножения пересеклась с биссектрисой, той, что бродит по углам, делит угол пополам!
Группа засмеялась — не узнать монотонного покачивания головы и сонного взгляда любимицы общества было невозможно.
— Может, вам, Шаховская, для ваших пародий больше подойдет коридор по ту сторону двери?
— Какой коридор? Там же никого нет! Что это вы, Исаак Львович, сами выгляньте!
— Так сейчас там кто-то будет. Выйдите, Шаховская. Я подожду, пока вы уйдете. Потом объясните мне, что это на вас наехало. А вы, — обратился он к классу, — сами у себя крадете время.
— Так, — сказала, смущенная произведенной ей самой неловкостью, Саша своим обычным голосом, — Quod licet Jovi, non licet bovi. Что позволено Юпитеру, то не позволено быку.
— У нас Шаховская, — подала голос Мамаева, — всегда из себя чего-то непонятное строит. Разве так делают?
