Лулу осталась в компании с кошками. Их владелица, задав два-три вопроса о возрасте и состоянии здоровья, отбыла в другую комнату. Лулу не могла никуда выйти, так как не знала ничего в доме. Чтобы занять время, присела перед одной из кошек — самой маленькой и протянула руку, поглаживая ее. Киска под рукой уютно свернулась в клубок.
— Какая ты пухленькая, хорошая, мягкая, — приговаривала Лулу. Другие две кошки уселись на кровать в позах сфинксов и смотрели на эту фамильярность неодобрительно.
— Кисоньки! Сокровища мои! — раздался из коридора писклявый голос, и в комнату вошла Софья Осиповна, еще раз поразив Лулу несоответствием тоненького голоса и костистой фигуры.
— Ах! — испуганно прервала она свои призывы, — кисонек, детка, мучить нельзя, — и, схватив у Лулу с колен пусенка, наградила его крепким и долгим поцелуем.
— Кло, Иоланда, — позвала хозяйка двух других сокровищ, — пора кушаньки…
У Лулу заурчало в животе. Через несколько минут Софья Осиповна приотворила дверь и ласково пропищала:
— Детка не хочет пока кушать? Детка подождет мамочку?
«Детке» оставалось только кивнуть. Прошло часа три. Лулу сидела на диване и с горечью вспоминала сад, где можно было рвать сколько угодно фруктов, речку, на берегу которой Трофимыч угощал ее ухой, Тоню с ее сладкими пирожками… Даже парадные обеды с отцом не казались сейчас такими ужасными. Совсем уж растравило воспоминание о холодной курице и паштете. Совместная грусть желудка и сердца породила печальные мысли. Конечно, Виконт редко увлекался занятиями, бывало, и не приходил, уезжал куда-то, а, появившись, иногда был рассеян… Но как наполнена ожиданием была ее жизнь! Ведь время занятий, все-таки, рано или поздно, наступало: история, география, арифметика… Что было интереснее всего? Как он рассказывал! Эти лучшие, насыщенные, наполненные энергией и живостью часы стоили дней ожиданий. Теперь этого не будет… долго-долго. Она прерывисто вздохнула. Хлопнула дверь, Лулу вскочила, предполагая, что вернулась маман. Неподвижное сидение стало невтерпеж и, распахнув дверь, она полетела по коридору.
Снова очутившись в темной прихожей, она не разглядела еще, кто в ней появился, как почувствовала прикосновение к подбородку потной руки:
— Хе-хе, мамзель Курнакова! Вот подарочек!
Правду сказать, и для нее это был «подарочек»! — перед ней стоял, потирая мясистые ладони, господин Петров.
— А маменька где же? Небось, в комнате затаилась? Что молчишь-то, куколка? Ну, по-своему полопочи….
— Маман пошла покупать вещи в магазинах, — старательно подбирая слова, сколько возможно чисто, отозвалась упавшим голосом Лулу и от огорчения задала «восхитительный» вопрос:
— А вы зачем сюда пришли?
— Хе-хе-хе-хе, — затряс животом господин Петров. Софья Осиповна отозвалась тоненьким хихиканьем.
— Это вас, мамзель, можно спросить — в гости ко мне пожаловали? А там, гляди, и под присмотром останетесь? Уму-разуму учить буду?
Как же хотелось Лулу не понять смысл сказанного, но вариантов не оставалось: в этом доме живет господин Петров! Закономерно мелькнула мысль — уйти из квартиры. Просто уйти, не дожидаясь маман, уйти, куда глаза глядят…
Но в незакрытую еще дверь просунулись картонки и свертки, среди которых появилось раскрасневшееся лицо Доминик:
— Ух, этот жара! Господин Петгоф, какая радость вас увидеть! Ви — мой благодатель! Софи Ёсипóв, молю — рюмка холодний вода!
Господин Петров, посучил ногами, расшаркиваясь, поднес ей стакан.
— Пейте, матушка, запылились, щечки разрумянились. А мы — ручку, ручку облобызаем…
Доминик, слушая и высвобождаясь из-под свертков, сверкнула на него большими черными глазами и протянула руку. Приложившись к ней, хозяин дома умильно просюсюкал:
— А мамзель-то, пусики-мусики, сказала: в ласке будем жить, в радости непрерывной, чего лучше! Хе-хе-хе-хе….
Прежде, чем пройти в комнату, маман церемонно взяла Лулу за руку и, подведя к Петрову и Софье Осиповне, торжественно сказала на родном языке:
— Кузина твоей тети Евдокси и муж ее покойной сестры, большой друг нашего дома, любезно берутся за твое воспитание.
Ничего хуже она произнести не могла, но Лулу было уже все равно…
Уехала Доминик через неделю, устав от магазинов и визитов, а Лулу почти не почувствовала перемены в жизни — она и так не видела матери целыми днями.
Она была предоставлена самой себе. Только за обедами и ужинами вдобавок к съестному получала порции библейских историй, как на подбор, наискучнейших из множества, поведанных миру пророками. Порции эти были густо приправлены непонятными и несмешными анекдотами, приторными поучениями, перемежающимися неизменным «хе-хе-хе». Но пуще всего Лулу претили частенько венчающие трапезу душещипательные истории…
