— Виконт, о чем вы сейчас? — она проследила за его рукой, которая легла на столик. — Нет, скажите, а почему вы ушли, не попрощавшись с Дашей, ведь и на работу к ней можно было зайти, а еще комендант, к нему тоже не зашли… и к начальнику станции…
— Неужели непонятно? Проводы, объятия! Рыдания! Мольбы задержаться подольше… С Дашей ты и я простились письменно… Поблагодарили…
Саша засмеялась:
— А с начальником и комендантом? Тоже письменно?
— Нет, убедительных слов, способных примирить их с разлукой со мной, я бы не нашел…
— Каким странным тоном вы это говорите…
Она пытливо глядела в его лицо, которому отсветы играющего пламени придавали какой-то фантасмагорический вид.
— Виконт, вы загадочный, как дракон какой-то, или улыбка Джоконды!
— Ящер с улыбкой Моны Лизы. Достойная месть! Так, что это? — Он еще раз постучал по столику, стоящему вплотную к дивану, на котором они расположились: Виконт на сидении, Саша боком, на валике. Тоном лучшей ученицы класса она проговорила:
— Инкрустированный, лакированный столик, украшенный дырочками для красоты. Предположительно, семнадцатый век.
— Да. Семнадцатый век — это прекрасно. Украшенный для красоты — много хуже. Это тавтология.
— Что это?
— Разновидность плеоназма.
— Что?
— Риторическая ошибка.
— Вы — грамматический педант, Виконт. Кончится дело тем, что я буду говорить с вами только на французском.
— Ха! Найду оплошности и в твоем французском.
— Кто же из нас француз, в конце концов?
— Кто? Мы с тобой русские оба, если не ошибаюсь. Елена Александровна была русская.
— Нет, конечно, я русская, как вы, как бабушка, что за разговоры…
— … и вообще, что ты Поль, ко мне привязался? — спросил он голосом, имитирующим ее собственный. — Животрепещущий вопрос, Александрин! Вернемся к столику. Это мозаика. Ну, уникальная, ну, старинная, ну, работы изумительной — цены ей нет. Дело не в этом. Это мозаика и ею можно заняться. — Он выдвинул боковой ящичек, в котором оказались переливающиеся перламутровые разноцветные кнопки с выпуклыми гранеными шляпками.
— Знаю! — обрадовалась Саша. — К ней должны быть рисунки с советами.
— Ни рисунков, ни советов, о чем они только думали, в семнадцатом веке? Или в начале восемнадцатого, так вернее.
— Ну, уж думы нашлись, не о шпаргалках же для нас с вами. Или бумага истлела.
— И, слава Богу! Саша, а фантазия?
Наступали самые любимые Сашей мгновения, когда «запертый» обстоятельствами Виконт со всей серьезностью предается какому-нибудь несерьезному делу. И, конечно, с ней. Она постаралась заинтересовать его:
— Пусть будет так: вы начинаете что-нибудь со своей необыкновенной фантазией, а я порчу. Правда, интересно?
— Просто замечательно! Ты что, издеваешься надо мной? Мелкокалиберный Герострат. Тяжелый рост! Начала с Психеи и добралась до моих мозаик? А дальше что? Страшно подумать!
— Виконт, вы мне эту Психею никогда не простите? Вы уже сто раз меня поругали за нее. Иносказательно, но все же… Неделикатно поминать человеку его неуклюжесть.
— Злостное сокрушение, хотела сказать! Ведь восстановить ту же Психею, как следует, так и не удалось… Кстати, ты и сейчас чересчур порывистая в движениях. И точностью они не отличаются.
— Опять ругаете? — Саша съезжая с валика, «боднула» Виконта в ухо. — Это точное движение?
Он засмеялся, слегка хлопнул ее пальцами по лбу, ухитрившись одновременно водрузить снова на валик дивана:
— Вот точное! Вернемся в наши дни. Ты грозишь изничтожать мои замыслы, а я должен молчать?
— Поль! Это же игра…
— Игра вандалов, игра ордынцев!
— Ну, Виконт, вы же несерьезно, правда? Правда? Вам скучно или вы улыбаетесь, я не пойму… Ну, послушайте меня, поподробнее: вы начинаете. Так? Раз, два, три, четыре…, девять, десять… Вы имеете в виду что-то, а я изменяю… «Порчу» я неправильно сказала просто…
— Вообще-то, желательно четко формулировать свои мысли. В этом у тебя тоже пробелы.
— Виконт, ну послушайте же до конца: я изменяю — вы придумываете. Я придумываю, вы изменяете… мы друг другу ничего не говорим при этом, только изменяем и изменяем…
— Никогда еще, Александрин, тебе не удавалось произнести ничего более бестолкового.
— А кто виноват? Я поспешила, чтобы отвести напраслину, понятно, что пострадало качество объяснений. Слушайте еще раз, только, чтобы я не боялась ваших замечаний.
— Еще раз — это чересчур. Слушать такое! Кое-что я уловил: намечаю десятью фишками контур, не открывая тебе, что за фигуру я имел в виду. Ты дополняешь рисунок по своей фантазии и так далее. Верно?
— Поль, Вы уловили ВСЕ!
Виконт очень быстро попрал ее авторские права, вводя в игру свои дополнения и правила:
«Нет, Александрин, уговоримся: выкладывать изнутри можно только в замкнутом контуре. Если я стану работать над правым нижним углом, а ты начнешь, по неизвестным соображениям, изукрашивать противоположный, игра потеряет смысл… Линию надо продолжать» и тому подобное.
Они оба умели увлекаться, и не смогли бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем Виконт снова облокотился о спинку дивана:
