— Ты шутишь? Я сказал, что не был в Ростовском театре. Посмотрим, многого ли я лишал себя. Впрочем, это, кажется, гастролеры.
Из магазина, на вывеске которого красовались замысловатые головные уборы, вышли две богато одетые дамы, одна из них — под руку с солидным господином.
Вторая, та, на которую посмотрела Лулу, вдруг удивленно и оттого громче, чем, очевидно, хотела, сказала своим спутникам:
— Это же Поль Шаховской! Он что, в Ростове? И что это за ребенок с ним?
Она чуть приостановилась, другая, потянув спутника за локоть, тоже замедлила шаг, и обе поздоровались с Виконтом, похоже, собираясь начать с ним разговор. Но он, ответив легким кивком, прошел мимо.
— Это кто? Такие нарядные?
— Кто? — задумался на ходу Виконт, — затрудняюсь тебе ответить. Не помню.
Дальше спрашивать не было времени. Они едва успели снять верхнее, причем Лулу стянула понезаметнее фартук и подсунула его под стойку гардероба, пока Виконт отдавал одежду и брал номерок. Проходя мимо большого зеркала, Лулу посмотрела, как они выглядят. Какой же он большой там, в зеркале! Лулу ему чуть-чуть выше локтя. Оба они одеты не особенно нарядно. На нем тот самый «серый походный». Значит, все-таки, по делам здесь… Добрый друг, воротник рубашки апаш, поражает белизной… И как же красиво все это смотрится, он лучше всех здесь, подтянутый и спокойный. Лулу преисполнилась гордости, но мысли ее бежали вперед. Впервые в театре! Она была полна предчувствий.
Свет погас, едва они успели усесться на свои места, занавес потянуло вверх, и Лулу растворилась в сказочном зачарованном лесу, где красавица Весна с великолепными синими ресницами говорила с Дедом Морозом о дочке. Лулу ни на минуту не отрывалась от сцены. Как хорошо! Хотя все время немножко хочется плакать. Жалко бедных Бобыля с Бобылихой, жаль Купаву, ее обманул Мизгирь, и самого Мизгиря тоже жаль — ведь снежная девочка не хочет его любить… А уж саму Снегурочку жалко-прежалко. У нее холод в сердце, она не может полюбить никого.
Как Лулу удерживалась на самом краешке стула, да еще вся устремленная вперед, непонятно. Она раскраснелась и, кажется, вообще перестала моргать. Купава побежала топиться, а Лулу вцепилась в ручки кресла.
Свет зажегся, зрители стали расходиться. КАК??? Неужели все? Не может быть! Они же пошли к царю. Это должны показать. Она повернулась к своему спутнику за разъяснениями и только сейчас подумала, что он и не пытался ее как-то успокоить, что-то шепнуть, объяснить или хотя бы посадить нормально. Он даже не смотрел в ее сторону, а бесстрастно разглядывал зал, в настоящий момент — потолок.
— Это что, перерыв? — осторожно начала Лулу.
— Да, антракт.
— Как переменка в гимназии?
— Угу, — продолжая свой осмотр, согласился Виконт. — Ну, это все эклектика!
— Где? Кто? Это она виновата? Я такой не заметила!
— Нет, мы определенно отвыкли друг от друга, — покрутил он головой. — Эклектика к страданиям Купавы отношения не имеет. Это я так, себе.
— Значит, кончится все хорошо? Раз не имеет?
— М-м-м, нет. Для Снегурочки нехорошо.
— Как ужасно! А что же такое будет? Умрет?
— Здесь дело не в судьбе ее даже. Видишь ли, она неестественна среди людей, — он помолчал. — Ты как-то слишком прямолинейно воспринимаешь сказку, я бы сказал, событийно. Ты же большая уже, пора понимать — здесь символика, поэзия.
— Снегурочка, что же, никого так и не полюбит?
— Смотри сама. Только особенно безоблачного конца не жди. — Виконт вздохнул и с удвоенным вниманием стал рассматривать стены и потолок.
— Я первую часть так смотрела! Ничего и никого вокруг не видела…
— Это я заметил.
Лулу тоже возвела глаза к потолку:
— Это там эклектика?
— Эклектика, — еще раз вздохнув, сказал Виконт, — это механическое смешение стилей, композиция разнородных элементов.
— Виконт, почему я никогда не понимаю слов, которые вы говорите?
— «Никогда», нечего сказать, обрадовала! Раньше ты находила со мной общий язык.
— Ой, нет, я не то хотела сказать, я вас лучше всех вообще понимаю!
— Зато я перестал тебя понимать.
— Виконт! — тихо позвала Лулу и только, когда он повернулся к ней и прозвучало характерное для него: «Что?», содержащее больше утверждения, чем вопроса, она заговорила, разгоняясь и стараясь, чтобы нахлынувшее волнение не помешало передать смысл:
— Вы знаете, вы думаете, я вас забыла? Я вас все время ждала, даже во сне. Потом подумала, что вы не приедете, и все равно ждала и ждала. Я каждый день про катание помню, и лето скоро вообще, уже ведь ноябрь! А вы ведь в какой-нибудь Белокалитвенской, как же я могла верить? А как вы про летучего голландца недорассказали… Я даже, когда чего-то не понимаю в книжке, представляю, как вы скажете это — и сразу лучше!
