Что-то тяжелое с шумом плюхнулось на ветку. Толстая встрепанная ворона сбросила на лицо Лулу целый ком снега. Она от неожиданности засмеялась и передернулась:
— Что, холодно? — задумчиво спросил Виконт.
— Нет, на меня снег свалился!
— Конечно, холодно, ты ведь у меня южанка, — он присел на какой-то сугроб и, поставив Лулу перед собой, смахнул снег с ее лица и попытался затянуть на ней платок.
— Почему я южанка? — изнемогая от преданности и признательности, возразила Лулу. — В Петербурге, по-видимости, еще холоднее!
— «По-видимости»! — он, наконец, улыбнулся.
— Я северянка, вот! — она распахнула пальто и движением головы скинула платок.
— Не надо ничего мне доказывать. Я ошибся. Признаю, — он еще раз ласково улыбнулся, снова запахнул ей пальто и тщательно завязал платок.
На этот раз засмеялась и Лулу:
— Виконт, а вы знаете, на чем сидите?
— Знаю. На сугробе.
— У меня на снежной бабе, а вы ее еще повидать собирались!
— Да, встреча оказалась фатальной. Для нее. Смотрины не состоялись!
— Не огорчайтесь, Виконт, я изготовлю еще. Эта была кривая и маленькая. Новую я сделаю побольше, но у меня, знаете, роста не хватает.
— Воспользуйся моим.
— Тоня мне дала метлу и ведро, чтобы надеть снежной бабе на голову.
— Снеговику. Ведро — головной убор не для дам.
— Моему снеговику и кастрюлька велика, как я измерила, — она, пыхтя, скатала один шар, положила на него другой, не больше арбуза, — вот видите, а голова будет еще меньше.
— Ты не так лепишь! Всему тебя учи! — он подошел к недоделанной бабе и безжалостно разбил в снежные комья. — Давай еще снега.
Громадная белая куча, метра два высотой была утрамбована ими до невероятной плотности, после чего стала неуклонно приобретать под уверенными руками Виконта формы мешковатого мужчины с бородой и выступающими дугами бровей. Ведро было закинуто мужчине на голову и оказалось несколько маловато — лихо село на макушку. Нос шариком выдавал некоторые пристрастия сходные с Пузыревскими. Метлу в снежных рукавицах он, тем не менее, держал грозно, наперевес.
— C'est un vrai général![38] Я сразу поняла, он сердитый, но смешной такой. Не страшный!
— Он глуповат, «général», — больше смахивает на дворника.
— Вы, наверное, когда были маленький, тоже умели лепить. А я так не могу… И в дерево за два дня всего три раза попала, а вы — всегда.
— Нашла, чему завидовать. Тебе дано другое.
— Что? Что? Виконт, ЧТО?
— Я поговорю с тобой об этом как-нибудь. Не сейчас и не здесь.
Для Лулу это означало «никогда», — он много чего ей обещал «потом»! И для успокоения она спросила:
— Но что-то хорошее?
— Да.
— Барышня, вас ищут, ехать же пора, вы не кушали еще… Ой, Пал Андреич, а я вам чего сказать хочу! — Тоня поспешала к ним, проваливаясь в снег.
— Что вы мне хотите сказать, Антонина?
— Барышня вещей не собрала, не сказалась и убежала в сад, хозяйки лютовали, пока обыскались ее по всему дому, вы бы вступились за нее…
— Что за разговоры? Мы вместе ушли и вместе собираемся вернуться.
— А лучше бы не собирались! — с чувством вставила Лулу. — Зачем ты, Тоня, меня нашла? Можно к самому поезду прибежать, а и если бы опоздала… — Она почувствовала, что в носу забегали предвестники большого рева. Первый всхлип подавить не удалось.
— Адександрин! — предостерегающе протянул к ней руку Виконт. — Мы вас догоним, Антонина!
Тоня, обходившая со всех сторон «дворника — генерала» и восторженно всплескивающая руками, послушно закивала и пошла к дому.
— Послушай, не приступай к слезам. Прощаться с тобой я не собираюсь. Пусть в этот раз мы виделись мало…
— И всегда так!
— Постой, не перебивай меня. Тебе трудно там, я это понял. И при всем этом в необходимости системного гимназического образования — уверен. Но где бы ты ни была, хочу, чтобы помнила: у тебя есть дом, есть родные, есть я. Все, пошли.
Уже не в первый раз Лулу чувствовала, что ее проблемы становятся маленькими и разрешимыми, когда он говорит о них этим властным, не терпящим возражений голосом.
И Лулу, не менее послушно, чем Тоня и Рекс, пошла домой. Держалась и во время позднего обеда (ее действительно не ругали), и во время проводов, и в дороге с Доминик. Она вступила в Ростов во вьюжный день и, как будто подхваченная этой вьюгой, скоро окунулась с головой в свои гимназические дела.
Сегодня ночевать домой Лулу не пойдет. Вторые сутки Софья Осиповна проводит неистовый домашний молебен. На фронте дела неважные. А на церковные службы, по мнению тетки, надежды нет, в них мало жертвенности, одержимости! Чтоб подействовало, надо простереться ниц перед иконостасом, расцвеченным десятками свечей, и твердить часами одни и те же слова, стукаясь на некоторых лбом об пол.
