Телепатический приступ обуял нас всех, ибо ничем иным не объяснишь, казалось бы, бессмысленную спешку. Ежи, естественно, был в курсе, что они прилетят раньше, однако не увидев никого из семейства, впал в вялое отчаяние. На активное отчаяние у него просто не хватило сил.
Я везла сына через город, сперва домой (причем он упирался), а потом в больницу, и была свято убеждена – он бредит.
– Как тут красиво, – твердил он расслабленным, восхищенным голосом, глядя на разъезженную, в грязном снегу, Варшаву. – Какой порядок... Чистота...
Мозга за мозгу заехала, не иначе. Лишь значительно позже я поняла – сын вовсе не бредил...
Ну а в дальнейшем я пережила минуты исключительно веселые. Инфекционная желтуха, в конце концов, ничего особенного. Роды сами по себе сущая ерунда. Но инфекционная желтуха и роды вместе – такое сочетание можно пожелать разве что своему смертельному врагу.
Каролина родилась перед самым Новым годом, отчего мой сын выздоровел в мгновение ока и радикально. Вскоре он вернулся в Алжир, а Ивона с ребенком присоединились к нему через восемь месяцев.
Дабы разнообразить жизнь, Роберт развелся с Анкой, которая осталась у нас в семье моей костельной невесткой. Значение такого понятия я объяснила в книге «Стечение обстоятельств», но могу пояснить и еще раз.
Выдумал его мой отец. Вскоре после развода, когда мой муж еще навещал своих детей, отец однажды спросил:
– А костельный сегодня придет? Семейство воззрилось на него с удивлением.
– Какой костельный?
– Ну, мой костельный зять, – пояснил отец не доброжелательно. – Развелся с моей дочерью, а ведь костельный-то брак не расторгнут. Значит, остался костельным зятем.
По той же причине и у меня Анка осталась костельной невесткой. Немного позже она вышла замуж за Мацека, которого я, своим чередом, признала костельным зятем, а их ребенка, Агату, моей костельной внучкой.
Роберт оставил бывшей жене квартиру и переехал на Грохов. Об этом, собственно, я не собиралась говорить – чепуха, не заслуживающая упоминания – но вижу, не получится. Все между собой связано.
Несколько раньше умерла тетка Стаха, сестра моей бабушки по мужской линии. Ее квартиру, комнату с кухней, выкупил Ежи. То есть заплатил за нее, и тетка завещала квартиру ему. Ясное дело, еще при жизни. Она умерла, когда Ежи находился в Алжире, и в квартире после развода поселился Роберт. Он и отремонтировал эти апартаменты. Вполне бескорыстно. Но, едва закончив ремонт, он женился на Зосе и переехал в Прутков.
В детали грустных и мрачных событий я пускаться не намерена, однако коротко необходимо о них сообщить, иначе легко запутаться Приблизительно в это же время умер мой отец. Скончался дома, за четверть часа, в объятиях любимой жены – «скорая» опоздала. После смерти, вернув мне пинцет, отец сумел восстановить мир и согласие в семье.
Тетка Стаха оставила в наследство двенадцать бонов по тысяче злотых, ежеквартально подлежащих розыгрышу. Получили их по наследству трое племянников: тетя Ядя, мой отец и дядя Юрек. Хранил все боны отец, обожавший проверять результаты розыгрышей. Он ходил на почту, сравнивал номера и пребывал в полном упоении. После его смерти обнаружилось, что никто представления не имеет, где он хранил боны.
Кроме матери, Люцины и меня на Аллею Независимости пришла тетя Ядя. Мы сидели на кухне, пытаясь отыскать бумаги, необходимые для похорон, и вдруг вспомнили про боны. Мать разнервничалась, по очереди принесла все ящики из стола, мы просмотрели – безрезультатно. Отцу после первого инсульта всякое могло прийти в голову. Он или спрятал бумаги или вообще потерял. Люцина упрекнула – не следовало доверять ему бумаги, тетя Ядя со слезами на глазах оправдывалась – не хотела его огорчать. А бонов нет как нет. Сумма в двенадцать тысяч, разумеется, не столь велика, но имелись дополнительные аспекты. Моя мать мрачно выдвинула аргумент: ее, мол, не замедлят обвинить в присвоении. Ни тетя Ядя, ни дядя Юрек и не напомнили бы о бонах никогда, однако мать не желала нести груз подозрений.
Тетя Ядя уехала домой, но пропажа бонов нам покоя не давала. Мы, уже втроем, перешли в комнату. Меня разозлила эта очередная семейная история, и я снова перебрала все содержимое письменного стола, бумажку за бумажкой. Обнаружилось множество удивительных вещей, в том числе четыре отцовские челюсти и довоенная косметическая шкатулочка с танцующей гуральской парой на крышке и вделанным внутри зеркальцем. Я растрогалась при виде вещи, которую помнила еще с детства. Бонов, однако, не было. Поискала еще кое-где – без толку. Я пообещала матери как-нибудь всерьез заняться поисками и отправилась домой.
