И тут Селиванов очень тихой мыслью спросил себя, хотел бы он, чтобы Бог был? Почувство-вав кощунство в самом вопросе, он даже вслух сказал: «Понятное дело!» Но про себя однако, и почти без страха, подумал, что не хотел бы он, чтобы Бог был, потому что, если Бога нету, он, Селиванов какой есть — на жизнь свою не жалуется, удовольствие в ней имеет, а после, когда умрет, не будет у него ничего — ни хорошего, ни плохого. А если, не дай Бог, Бог есть, тогда совсем другой меркой обмерится его жизнь. А мерка эта может быть такая, что сидеть ему на том свете вечно по уши в кипящей смоле. А там от мук и подохнуть нельзя, чтобы избавиться!
В поисках смолевого кедра он оказался рядом с могилой офицера. Взглянув на нее, удивился, почему смерть хорошего человека, которому он всей душой хотел жизни, не взбаламутила его так, как та, которую сам сотворил, хоть и против своей воли.
«Поди, совесть растормошилась, ведь как-никак, — а убивать грех!» Селиванову приятно было так подумать, и хотелось еще думать о себе как-нибудь особенно, чтоб было и совестно и гордо. Но деловитость — главная черта его характера — начала выявлять себя. И он уже ничего не мог сказать о себе такого, чтоб со смыслом было. Потому, наконец, он подумал вслух то, что было уже без всякой мудрости, но очевидно вполне:
— Жарко однако! Скоро вонять начнет! Копать надо…
В рубахе, лишь спереди заправленной под ремень, с засученными рукавами Иван колол дрова. Селиванов, бесшумно подойдя к калитке, некоторое время наблюдал за ним, не решаясь окликнуть. А как Иван колол дрова — Селиванову не понравилось. Уж больно лихо взмахивал он колуном. У Селиванова всегда вызывало неприятное ощущение всякое проявление физической силы, но сейчас дело было не в том. Иван играл полупудовым колуном будто напоказ. И чурки разваливались на все стороны от его рук с какой-то угодливой похотью, как кабацкая шлюха перед купчишкой. Селиванов и сам бы справился с любой из них, но делал бы хитро, разгадывая тайну дерева, присматриваясь и примеряясь, преодолевая их сопротивление и упрямство. Иван же словно плевать хотел на хитрость; и казалось: он лишь замахивался, а чурка уже ахала и треска-лась ради него в самом невозможном сечении…
Селиванов еще бы стоял у калитки, но собаки, отставшие от него в километре от деревни (кота гоняли), ворвались в чуть приоткрытую калитку, промчались у Ивановых ног и унеслись за дом. Селиванов притворился, будто только что подошел, махнул Ивану рукой и, не распахивая калитки, протиснулся во двор.
— Чего это ты? — спросил Иван, увидев его лоб.
— Об сучок, мать его… — отмахнулся Селиванов. — Ну, как вы тут? Она как?
Иван мялся.
— Сегодня лучше. Вчера плохая была…
— Про отца сказала?
Иван кивнул и покосился на дверь.
— Не понял я, кто он был-то?
— Из тех, стало быть, — с намеком ответил Селиванов, — кто нынешней власти в ножки не кланяется!
Иван нахмурился.
— Не наше это дело, — сказал он угрюмо.
— Понятно, что не наше! Завтра увезу ее в Иркутск.
— Слаба она еще… — неуверенно возразил Иван, и опять не понравился Селиванову.
— Посмотрим!
Людмила сидела у окна, что выходило на рябинник. Увидев Селиванова, вся подалась к нему.
— Ну слава Богу! Что с вами, вы ранены?!
— С чего ранен-то! По темноте шел, на сучок напоролся!
— А он?..
Селиванов повесил ружье, скинул куртку, вернулся к порогу, протер сапоги и подошел к ней.
— Ты обо всем этом не думай! Вон как тростинка стала. А с ним все в порядке! Договорились! Он сам по себе, мы сами по себе! Уехал в Иркутск. Вместе из тайги выходили.
— Почему же проститься не зашел? — спросила она, вся настораживаясь и бледнея.
— Говорит, дела… Кланяться велел…
Она посмотрела ему в глаза, и Селиванов съежился.
— Вы говорите неправду… Что-то случилось? Да?
Селиванов по-бабьи всплеснул руками.
— Ну чего мне, крест целовать, что ли! Говорю, все в порядке! В Иркутске, сказал, зайдет навестить!
Эта фраза была удачной, она изменила выражение ее лица, и только разбитый селивановский лоб да его глаза, не выдерживающие ее взгляда, мешали ей справиться с тревогой. Молчавший до того Иван вдруг сказал грубо:
— Ну-ка, иди привяжи собак, а то мне весь огород вытопчут!
Селиванов благодарно взглянул на него и поспешно вышел, Иван — за ним.
— О чем речь? — спросил Иван.
Селиванов замялся.
— Да был там еще один…
— Ну?..
— Чего ну! Был да сплыл… Больше нетути! — зло ответил Селиванов.
— Говори толком!
Селиванов потрогал рукой лоб, взглянул на Ивана.
— А может, тебе не все знать надо, Ваня?
— Все равно узнаю!
«Сходит на Чехардак и догадается! Дождем не пахнет… Кровь на траве… Могилы…» Он вздохнул и сказал виновато:
— Шлепнул я его!
Иван резко схватил его за грудки.
— Ты еще не нашлепался? Да?
— Не хватай! — обозлился Селиванов. — Я тоже жить хочу! Если б не я его, то он меня… Девку он хотел в свое дело взять, а я не дал! Понял?!
— Какую девку?
— Отпусти, говорю! Какую! У тебя что, двадцать девок в доме?
Иван отпустил, недоуменно уставившись под ноги. Селиванов поправил рубаху, высморкался.
