Поднявшись рано утром, я приехал на «Вагонире» в Оук-Клифф, припарковался неподалеку от дома Алика и принялся ждать его появления. Как всегда, он опаздывал. Этот идиот явился вовремя лишь один раз в своей жизни — в день убийства Джона Кеннеди! Я дождался, когда он завернет за угол по дороге к автобусной остановке, после чего подъехал к нему. Рядом не было никого, кто мог бы услышать русскую речь.
— Доброе утро, Алик. Садитесь, я подвезу вас в центр.
Он сел, я сделал крюк, чтобы не проезжать мимо остановки, где стояли несколько человек. Никто не должен был заметить, что этот брюзга Ли Харви Освальд разъезжает на шикарном автомобиле.
— Как ваши дела, Алик?
— Я запомнил план и дважды ездил к «Патио», походил там, привык к освещению. Я обязательно попаду в него.
— Прекрасно, — сказал я. — Мы привезем туда старые деревянные ящики. Вы сможете использовать их в качестве опоры, и вам ничего не придется придумывать при выборе позиции.
— В Корпусе морской пехоты я имел звание «отличный стрелок».
Я знал, что «отличный стрелок» является относительно низким званием. Он не добился звания «мастер».
— Верю в вас. А вы прошли маршрут отхода? Нельзя допустить, чтобы вы заблудились в темноте и вас арестовали.
— Я умру, но ничего не скажу, товарищ, — сказал он с ожесточением. — Вы можете смело рассчитывать на мою любовь к социализму и решимость выдержать любые пытки, какие только способны придумать эти фашисты!
— Сильно сказано, — произнес я с восхищением. — Нам нужны именно такие несгибаемые люди.
В этом разговоре не было ничего особо запоминающегося. Алик выглядел мрачным, но, похоже, то, что ему предстояло, не вызывало у него волнения. Мы обсудили детали — деловито, без лишних эмоций.
— Вас больше не навещали люди из ФБР?
— Нет. Наверное, я надоел агенту Хотси.
— Как дела у Марины?
— Все в порядке. На следующий уик-энд я увижусь с ней, Джуни и новорожденной Одри. Заодно заберу винтовку.
— Есть какие-нибудь проблемы с выносом ее из дома?
— Нет, сэр.
— Увидев новости, Марина наверняка посмотрит, на месте ли она, и не найдя ее, поймет, что вы все-таки довели свое дело до конца.
— Она никому не скажет. — Он поднял сжатый кулак. — Я хозяин в доме, и эта девчонка не посмеет меня выдать.
Когда мы пересекли реку и приблизились по Хьюстон-стрит к Дили-Плаза, движение стало плотнее. Проехав несколько кварталов, мы оказались на площади, и я впервые увидел дом, где работал Алик, с венчавшей его вывеской, на которой красовалась надпись «Херц». Я не обратил на него особого внимания, поскольку в тот момент Дили-Плаза и Техасское книгохранилище не имели для меня ни малейшего значения. Я не испытал тогда никаких чувств. На меня не снизошло откровение, не забилось от волнения сердце. Это было огромное, довольно уродливое кирпичное здание на краю ничем не примечательного муниципального парка, шести- или семиэтажное, совершенно безликое. Мимо с визгом проносились автомобили. Все остальные здания, обрамлявшие площадь, тоже не представляли интереса. Даже треугольник травы в центре площади выглядел банально. Я сожалею о многом, что свершилось при моем непосредственном участии в течение нескольких последующих дней, и в том числе — пусть это не главное, но все же — то, что Книгохранилище, это подлинное бельмо на глазу, превратилось в историческую святыню, которая никогда не будет снесена.
— Здесь, — сказал Алик.
— Хорошо. Я остановлюсь за поворотом, чтобы никто не видел, как вы выходите из этого автомобиля. Ах да, верните мне листок с планом.
Он сунул руку в карман куртки и достал листок — единственный предмет, не считая коробки патронов, к которому мы прикасались оба. Его нужно было сжечь при первой же возможности.
Я высадил его на углу Мейн- и Элм-стрит, повернул налево и проехал в тени Книгохранилища в сторону тройной эстакады, которая находилась в сотне метров впереди. В двадцати метрах справа от меня остался еще более знаменитый травянистый холм. Впоследствии у меня неизменно вызывали улыбку — и это, наверное, был единственный повод для улыбки, связанный с операцией, — лунатики, считавшие, будто этот холм объясняет все.
Я нашел место для разворота, вернулся на Коммерс-стрит и, проехав около десяти кварталов, оказался у «Адольфуса». Поднявшись в номер, позвонил Джимми и Лону и назначил на вечер репетицию, которую мы проводили все последующие вечера, привыкая к особенностям маршрутов, ритму движения, характеру освещенности, изменявшимся в зависимости от погоды.
После ужина у меня появлялась возможность расслабиться, и я размышлял о том, какое великое дело на благо страны делаю, избавляя ее от мелкого, никчемного, отвратительного человечка. Меня не мучили ни сомнения, ни душевные терзания. Я собирался изменить ход истории.
