Боб Ли Суэггер возвращается к делу пятидесятилетней давности. Тут даже не зацепка…Это шёпот, след, призрачное эхо, докатившееся сквозь десятилетия, но настолько хрупкое, что может быть уничтожено неосторожным вздохом. Но этого достаточно, чтобы легендарный бывший снайпер морской пехоты Боб Ли Суэггер заинтересовался событиями 22 ноября 1963 года и третьей пулей, бесповоротно оборвавшей жизнь Джона Ф. Кеннеди и породившей самую противоречивую загадку нашего времени.Суэггер пускается в неспешный поход по тёмному и давно истоптанному полю, однако он задаёт вопросы, которыми мало кто задавался ранее: почему третья пуля взорвалась? Почему Ли Харви Освальд, самый преследуемый человек в мире, рисковал всем, чтобы вернуться к себе домой и взять револьвер, который он мог легко взять с собой ранее? Каким образом заговор, простоявший нераскрытым на протяжении пятидесяти лет, был подготовлен за два с половиной дня, прошедших между объявлением маршрута Кеннеди и самим убийством? По мере расследования Боба в повествовании появляется и другой голос: знающий, ироничный, почти знакомый — выпускник Йеля и ветеран Планового отдела ЦРУ Хью Мичем со своими секретами, а также способами и волей к тому, чтобы оставить их похороненными. В сравнении со всем его наследием жизнь Суэггера ничего не стоит, так что для устранения угрозы Мичем должен заманить Суэггера в засаду.Оба они охотятся друг за другом по всему земному шару, и сквозь наслоения истории «Третья пуля» ведёт к взрывной развязке, являющей миру то, что Боб Ли Суэггер всегда знал: для правосудия никогда не бывает слишком поздно.
Тротуар пред ним вздымался и дёргался, слушаясь урагана, завывавшего в ночи.
Э, нет. Давайте-ка это поправим. Никакого вздымания и дёргания не было. То же самое и с «воющим в ночи ураганом».
Просто Эптону так казалось, потому что порывы ветра, игравшие со стабильностью тротуара, «бушевали» лишь в его голове. То были водочные ветра, и они основательно ослабляли уверенность стойки Эптона на его пути от бара, из которого он только что вышел, до дома, где он жил, находившегося в нескольких сотнях ярдов.
Эптон — алкоголик, писатель, успешный человек, меланхолик, любитель оружия— находился в зоне где-то между «более чем просто выпил» и «набрался до чертей». Он был как лист на ветру, сказали бы вы, и настолько счастлив, насколько может быть не самый устойчивый к спиртному человек от трёх стаканов водки с мартини, и тот путь, что лежал перед ним, хотя и бросал некоторый вызов, однако вовсе не выглядел непреодолимым. Всё-таки ему нужно было пройти всего несколько футов, затем пересечь улицу и…
Небольшое отступление, пауза для автобиографической интерлюдии. Такое допустимо под влиянием момента. Одна штука тянет за собой другую, и в данном случае некоторое отступление оправдано.
Улица называлась «Светлой»,[1] и это навевало мысли о хорошем завершении вечера. Свет— как свет сердца, свет духа, свет как конец туннеля, свет чарующий, неземной, радующий, свет как символ надежды и жизни. Но также свет как в «Свете для всех»,[2] что провозглашала газета, располагавшаяся на той же Светлой улице в миле отсюда ежедневно уже на протяжении ста семидесяти пяти лет, из которых он двадцать шесть лет провёл там в качестве сотрудника, а его жена усиленно трудилась там до сих пор.
Да, он был тем самым Джеймсом Эптоном, местной журналистской знаменитостью средней руки, снискавшим некоторую известность в качестве автора книг в твёрдых обложках о перестрелках и стоических героях, которые в них побеждали, и теперь находившимся в возрасте шестидесяти пяти лет, определённо состоявшимся и невероятно довольным собою. У него было всё: красивая жена, пара миллионов, отличный дом в хорошем районе города, невысокая репутация (что позволяло впускать в жизнь некоторые удовольствия), большое будущее, щедрый контракт на несколько книг, крутой проект впереди и много оружия.
Причиной трёх мартини с водкой было освобождение, а не празднование. Его жена отсутствовала — хахаха — тем хуже для неё. У них была какая-то женская вечеринка в отделе новостей — день рождения, что ли… (и почему, спрашивается, женщины так серьёзно к дням рождений относятся?) — так что он отправился сам по себе в ближайшее заведение, съел там бургер, запив «Бадом» и добавив первой водки, которая ослабила его решение сопротивляться второй водке, которая уничтожила его желание сопротивляться третьей водке. К счастью, до четвёртой не дошло, а иначе он заснул бы в местном сортире.
Итак.
Где я был до отступления?
Что это за место?
Где я?
Хахахаха.
А, точно: домой идём. Он. Идёт. Домой.
Улица наклонилась и покатилась. Впереди она поднималась и ныряла вниз, открывая вид на долину. Улицу трясло, катило, завивало спиралью, она вздымалась и причиняла все возможные трудности.
Он засмеялся.
«Ты находишь себя забавным?»— часто спрашивала его жена, и по правде сказать — да, он находил себя забавным. Его настроение, как и география его продвижения, химически усиливалось соком красной картошки, выжатым наследниками кулаков[3] и было отличным. Именно
— Мистер Эптон?
На полпути через третью водку он поднял глаза на серьёзного молодого человека, возможно, какого-нибудь помощника управляющего.
— Я просто хотел сказать, что читал все ваши книги. Мой отец меня на них навёл. Мне они очень нравятся.
— Ну, — ответил Эптон, — премного признателен.
Молодой человек присел и обдал Эптона читательской любовью, а Эптон попытался поделиться с ним значимым опытом. Транзакция хорошо сработала в обе стороны. Допив третью водку и воспользовавшись паузой в прославлениях, Эптон аккуратно извинился, попрощался с Томом..? Или Джеком? Сэмом? И покинул заведение. Так что настроение его теперь было лучащимся и умягчённым. Он пересёк улицу Светлую, и от цели, горизонтального положения в кровати, его теперь отделяла только узкая улица Чёрчилл.
