Набравшись некоторого опыта общения с «золотой рыбкой», Михаил вернулся в свои пустынные апартаменты и тут же обставил их в три приема и довольно простенько — кроватью, стулом и столом. Причем последний появился уже накрытым, хотя сам Михаил не догадался сразу заказать себе обед.
Чисто визуально обед приглянулся ему сразу — были тут и горячие блюда, и закуски, и вино, и даже, кажется, давно желанные «грыбы». Но прежде, чем ознакомиться с данным натюрмортом поближе, у Михаила хватило выдержки неподвижно посидеть за столом в попытке вообразить какой-нибудь экзотический пейзаж, чтобы заказать его себе для интерьера. Однако мысли категорически отказывались заниматься пейзажами, поскольку приступили уже вплотную к трапезе, и ему пришлось в конце концов ограничиться жалким пожеланием «чего-нибудь красивого». Последствия не заставили себя долго ждать и оказались более чем грандиозными. Михаил вместе со столом очутился внезапно на ровной каменной площадке, представлявшей собой плоскую горную вершину, вокруг громоздились другие горные вершины, покрытые, как и полагается, ледниками и вечными снегами, а заходящее солнце обращало эти слежавшиеся снега и ледники в застывшие симфонии красок неповторимой чистоты и нежности. Михаил не сомневался на сей раз в иллюзорности окружающего пейзажа, хотя с его возникновением воздух несколько похолодел и стал как будто бы разреженным. И вообще все вокруг — горы, снега и даже клонящееся к закату солнце — выглядело настолько реальным, что подходить к краю пропасти и прыгать вниз для проверки он точно не рискнул бы. Кстати, на том же плато, которое Михаил попирал в данный момент, сидя за своим обеденным столом, пребывала и совершенно неуместная односпальная кровать, вполне, впрочем, косящая своею девственной белизной под колоритный высокогорный сугроб. Так что панорамы она не портила. Михаил, полюбовавшись видом, с аппетитом приступил к обеду, хотя место располагало скорее к возвышенным раздумьям, чем к прозаическому принятию пищи. Обед, к слову, оказался выше всяких похвал. Расправившись с ним довольно быстро, Михаил ликвидировал стол с грязной посудой, соорудил под собой вместо стула удобное кресло и, ощущая себя каким-то Али-Бабой, откупорившим бутылку (или лампу?) с услужливым джинном, пожелал посмотреть, какие еще имеются в его распоряжении виды. Видов оказалось несметное количество, на все случаи жизни — от безысходной депрессии до состояния романтических грез.
Его сейчас вовсе не тяготило одиночество. Кроме того, как это ни странно, исчезло желание размышлять о таинственной связи между вселенскими политическими катаклизмами и своей скромной судьбой. Одиночество оказалось необходимо ему само по себе, как данность, словно старый проверенный друг, способный успокоить мятущуюся душу, ободрить и поддержать без слов, просто самим фактом своего присутствия.
Налюбовавшись вволю на пейзажи, Михаил вернул стенам их первоначальный вид, после чего перебрался на кровать и приказал им — то есть стенам — погаснуть. Совсем. В результате его объял такой кромешный мрак, в котором вполне можно было спать, не закрывая глаз, потому что разницы не было никакой. Неожиданно это беспросветье вспыхнуло мириадами звезд, но лишь спустя мгновение Михаил догадался, что звезды во тьме зажглись только потому, что он в самом деле этого хотел. Так, под звездами, он и уснул.
Спать ему пришлось, судя по собственным ощущениям, не слишком-то долго. И проснулся он не по собственному желанию, а оттого, что был разбужен, и разбужен самым древним в этом мире способом: его обнимала женщина, лежащая в его постели, причем обнимала не как-нибудь абстрактно, а со вполне конкретными намерениями. Как помнится, женщин на корабле было две, и не надо было зажигать света, чтобы понять, которая из них к нему явилась. Тем паче, что вела она себя как весенняя кошка, забравшаяся в логово к самцу.
Ни разу в жизни Михаил не отказывал женщине. Но ни одна из них до сих пор не пыталась так бесцеремонно и до такой степени откровенно использовать его для своих сиюминутных потребностей. Поэтому он отстранил ее от себя, крепко взяв за плечи, и сказал как можно мягче:
— Так не пойдет…
— Почему? — мурлыкнула она.
Вопрос, учитывая ситуацию, претендовал на категорию безответных, но Михаил перед ним не спасовал.
— Потому что, — ответил он, продолжая лежать, удерживая ее на расстоянии вытянутых рук и видя на фоне звезд только темный силуэт, похожий на движущуюся туманность. Ту еще туманность. Теплую. Нагую. С нежной кожей. С узкой талией. И с массой других умопомрачительных подробностей. (Эх, девчонки, кошки вы мои мартовские!) Ему, оказывается, и в самом деле нужна была женщина. Так нужна — ну просто до зарезу. И желательно — прямо сейчас. Но… Конечно, в жизни существует масса непоборимых нужд. Но эта была все же из числа поборимых. — Уходи, — велел ей Михаил.
