— Да, это машина с широкими покрышками, — согласился Эдди. — Наверное, на ней приезжали криминалисты.
— Нет, — возразила Мерси. — Их следы, скорее всего, у́же, чем у моего «Тахо», а у этого автомобиля — реально широченный.
— «Хаммер» Кристиана Лейка, — предположила Маклейн.
— Я тоже сразу о нем подумала.
Эдди перевел взгляд с Мерси на Аву и снова на колею.
— Давай не спешить с выводами, — медленно произнес он. — Мало ли какие автомобили могли оставить эти отпечатки…
Однако его тон был совсем не уверенным.
— Я знала, что Кристиан солгал, сказав, что не знает Сабин, — Мерси лихорадочно обдумывала множество вариантов развития событий, — и эта колея самая глубокая. Он побывал здесь недавно.
Ава уже вытащила телефон:
— Я вызову экспертов, чтобы сняли отпечаток. А потом попрошу у Кристиана разрешения сделать отпечаток с его покрышек.
— Он не согласится. Добудь ордер, — посоветовала Мерси. — И позвонить отсюда не получится. Придется подождать, пока не проедем несколько миль дальше по дороге.
— Черт… — Маклейн убрала сотовый в карман. — Получение ордера отнимает кучу времени. — Могу сказать по своему опыту: попросить разрешения у владельца гораздо быстрее. — Она взмахнула ресницами. — Мне редко отказывают. Если Лейк скажет «нет», тогда запросим ордер.
Мерси снова посмотрела на глубокие колеи.
Мне пришлось бежать.
Других вариантов не было. Мама предупреждала меня об этом всю жизнь. И вот теперь началось…
Я не позволю ему причинить вред Морриган. Она — мое сердце, моя душа, мое все. Моя единственная цель — защитить дочь.
То, что она физически существует за пределами моего тела, — одна из чудесных загадок материнства. Как она может бегать и играть у меня на глазах, оставаясь частью меня? Когда я чувствую каждый удар ее сердца, каждую царапину на коленке, каждый миг ее радости?
Она — моя дочь, и я буду защищать ее до последнего вздоха. Как защищала меня моя мать.
Я никогда не узнаю, почему Морриган не проснулась, когда убивали мать. Подозреваю, Оливия приглушила все звуки и затуманила зрение убийцы, чтобы тот не заметил спящую в своей постели девочку.
Матери больше нет, и в моем сердце зияет дыра, но я не дала волю эмоциям и не хочу думать о ее смерти. Позже я буду скорбеть и попрощаюсь с ней как положено. Как меня учили. Но не сейчас. Мой разум словно оцепенел, мои мысли бесстрастны. Я не могу думать о ее убийстве, чтобы не выйти из себя.
Вместо этого я вспоминаю наше прошлое.
Сколько я себя помню, мы всегда жили в лесу. И я ненавидела такую жизнь.
Здесь я начинала рыдать. Я ненавидела нашу жизнь, ненавидела собственную мать и желала ей смерти.
Умри она, я могла бы стать свободной, жить, как захочу, встречаться, с кем пожелаю. Быть нормальной.
Но оказалось, что все не так просто.
В детстве мать учила меня читать и писать дома, а я мечтала сидеть в классе с другими детьми. Мы делали закупки в больших городах, в многолюдных магазинах, стараясь слиться с толпой. Я смотрела на детей, которые бегали по этим магазинам со звонким смехом. Мне хотелось быть похожей на них, играть, говорить с ними. В детстве я считала, что наше отшельничество — это нормально, но, став подростком, потребовала свободу, и мать сделала кое-какие послабления в правилах. Она позволила мне получить водительские права и поступить в старшую школу.
Я отправилась в школу с энтузиазмом, убежденная, что моя жизнь теперь изменится. У меня появятся подруги, я стану как все. Но оказалась словно в чужой стране. Ученики пялились на меня, тыча пальцами в мою одежду и хихикая над моей обувью. Девушки ненавидели меня, а парни не сводили глаз. Они воспринимали меня не так, как девушки.
Мне нравились их взгляды. На меня обратили внимание.
Поэтому я стала вертеть ими. Научилась притягивать еще больше взглядов, дразнить парней, заставлять их бегать за собой с высунутыми языками.
Выйдя из леса, я поняла, что обществом правят деньги. На них можно купить красоту, роскошные дома и автомобили. Я считала нашу с матерью бедность непростительным грехом.
