На Городище меж тем не спали. Афанасий Вяземский размещал по окрестным деревням и монастырям припоздавших опричников, добывал фураж для коней, отдавал распоряжения, пинками вышвыривал назойливых жалобщиков. У Петра Зайцева тоже забот хватило на всю ночь. Он отвечал за разгрузку и охрану награбленного. Описью имущества занимались царский дворецкий Салтыков и духовник царя Евстафий. Даже у них, навидавшихся богатств, затряслись руки при виде награбленных сокровищ Софийского дома.
В сыскной избе тоже кипела работа. Там готовились к завтрашнему судилищу. Царь неожиданно пожелал судить изменников открытым судом, чем привёл следователей в замешательство. Главным обвиняемым считался Пимен. Однако оправившись от потрясения, владыка отказался признаться в измене. Пытать его Малюта и Грязной пока не смели и уже жалели о том, что поторопились прикончить главного свидетеля Антона Свиязева. Теперь надо было спешно обрабатывать схваченных новгородцев, отбирая в первую голову слабых и оставляя на потом более мужественных. Всех обвиняемых вопрошали про польскую память и про князя Старицкого.
Для скорости поделились. Грязной допрашивал владычных бояр. Малюта, более опытный в сыске, взялся за слуг. И не ошибся. Служка Пимена, коченея от одного взгляда Малюты, вспомнил, что не так давно приезжал к владыке опричник, и они о чём-то долго толковали, а наутро владыка вызвал Фёдора Сыркова и тоже долго толковал с ним, и вышел от него Сырков вроде как не в себе. Насторожившись, Малюта покосился на Грязнова. Васька пытал клещами в другом углу подвала старого боярина и ничего не слышал. Расспросив у служки приметы опричника, Скуратов понял, что в его сети попался красный зверь.
Распираемый удачей, Малюта вышел доглядеть подручных, готовивших место для суда и казни. Обнесённый каменной стеной внутренний двор Городища уже очистили от сугробов. В дальнем углу двора плотники под началом двух знаменитых московских палачей Сысоя и Кривого сколачивали помост. Палачи тоже переживали за завтрашний день. Убить предстояло много народу. Пришлось набрать с десяток охотников из опричных, их спешно обучали палаческому ремеслу на бараньих тушах. Следя за неумелыми движениями опричников, Сысой диву давался их бестолковости.
Оно, конечно, дуром убить человека — штука нехитрая, а вот казнить прилюдно, с мрачной красой и жутью, как любит царь — тут попотеешь. Многие казни царь придумал сам. Опрашивал иноземцев про то как казнят в их странах. За опричные годы перещеголяли турок и испанцев, считавшихся первыми мастерами по этой части. Палачей государь ценил дороже певчих, платил щедро, но не приведи Бог оплошать, раньше сроку убить осуждённого — сам станешь на его место.
Вдоль монастырской стены уже лежала плаха — длинное, стёсанное сверху бревно, на которое можно было положить сразу десятерых. Дыбы и «кобыл» для кнутобойства привезли с собой в обозе. Для подвешивания за ребро установили деревянную треногу с железным крюком. Заминка вышла с кольями, их не могли вбить в промёрзлую землю. Поспешно разожгли костры, и в оттаявших кругах зазеленела прошлогодняя травка.
...Царь тоже не спал. Всю долгую дорогу от Москвы он размышлял о грядущей расправе. Он замыслил не просто казнь. Эка невидаль — перебить людишек и отобрать у них то, что принадлежало царю по праву. Бабы нарожают других и всё будет по-старому. Он задумал трагедию Страшного суда, перед которой померкнут казни Калигулы и Нерона. Всё, что он сделает завтра, станет историей. Люди не помнят хорошего, зато всю жизнь помнят свой страх. Люди ищут себе Бога на земле, и этот Бог должен внушать трепет. Людям нравится ощущать своё ничтожество перед лицом власти, ибо как сказано у пророка Иеремии: «И мой народ любит это».
Он не обманет ожидания. Завтра его народ получит то, что он любит...
Когда царь, окружённый рындами, появился на крыльце, всё было готово для суда и казни. С высоты застланного красным сукном крыльца Городище было как на ладони. Вдоль белой монастырской стены немо чернел опричный строй. Шипя горели костры, булькала в котлах кипящая вода. У длинной плахи, поигрывая топорами, скалились палачи в красных рубахах и овчинных полушубках внапашку. У другой стены грудилась толпа связанных полураздетых новгородцев. Впереди горбился одряхлевший Пимен, за ним в окружении родни стояли именитые горожане — Сырковы, Таракановы, Ямские, Корюковы, Игнатьевы, уцелевшие новгородские дьяки, подьячие и приказные.
Все смотрели на государя. Чуя приближение знакомого возбуждения, царь воссел на походный трон, под которым струилась теплом жаровня с углями. Он не хотел спешить. Казнью следует наслаждаться как хорошей едой — неторопливо и основательно.