В очередной раз Толяныч вынырнул из забытья от неясных прикосновений к телу. Над ним склонился какой-то парень и осторожными движениями удалял волосы с тела. Толяныч не возражал, не подавая вида, что он опять здесь, пока не увидел, чем его бреют: огромный, лазерной заточки нож. И работа спорилась. Брадобрей уже перешел к обработке паха.
Толяныч шевельнулся, на что парень прореагировал тем, что отскочил, выставив перед собой секатор. Он явно боялся повторения судьбы крючконосого. Толяныч довольно улыбнулся, однако губы онемели и сложились в кривую гримасу.
— Не бойся, он сейчас безопасен. — Это было сказано академически-спокойным голосом где-то над ухом, а поскольку Толяныч головой вертеть не мог — кстати почему? — то оставалось лишь гадать, какое еще чудовище глубин вынырнет, чтобы схватить его. Он невольно поежился.
— Надеюсь, что вы меня слышите. — Все тот же спокойный голос, но чувствуется, что человек привык к подчинению окружающих своей воле. — Для вас будет лучше, если мы договоримся полюбовно. В противном случае вам предстоит немало неприятных минут. Ясно?
Толяныч с трудом шевельнул затекшей шеей, что было истолковано, как знак согласия.
— Вот и прекрасно. Сейчас вам введут некий состав, который облегчит контакт между нами, и вы ответите на интересующие нас вопросы. Если да — то вам не будет плохо, если же нет — пеняйте на себя. На свою блокировку не надейтесь. Мы ее сняли, а если попробуете восстановить — я вам не завидую.
Толяныч разлепил пересохшие губы и произнес что-то вроде:
— А-а-а-ш-о-о-п-у-у-е-е-п-оо-оом?
— Понимаю. Вас интересует, что будет потом. Отвечаю — ничего. Потом вас принесут в жертву Хозяевам. Эта большая честь в такой-то день!
Какой такой день? Что-то в сознании предостерегло его от очередного вопроса.
Толяныч покопался в памяти, но из ближайших дат в памяти вертелся лишь кусок старой военной песни: «двадцать второго июня, ровно в четыре часа…» Впрочем, он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он здесь очутился, и промычал нечто вообще уж нечленораздельное.
— Ну тут я ничего сделать не смогу. — С сожалением произнес голос. Хотя поисследовать такой интересный объект было бы очень занимательно. Так что сейчас мой помощник закончит подготовительные процедуры, и приступим.
Помощник метнулся доканчивать, а голосов вдруг стало два:
— Обратите внимание, Мастер, на интересную татуировку у него на животе.
— Это не татуировка, а скорее клеймо. Обрати внимание — точно напротив центра Хара… Что ж, возможно он из слуг Золоторогого, хотя вряд ли. Клеймо еще слишком свежее.
— А вы не допускаете, что он из новых Посвященных?
— Это маловероятно. Мне кажется, я знаю всех Посвященных столь высокого ранга, если бы они провели инициацию столь высокого уровня, нас бы поставили в известность. К тому же нет других признаков. Однако Дикие крепко стоят друг за друга, в отличие, кстати, от нас…
Разбирать даже такую отчетливую речь было невероятно трудно, а они разговаривали, совершенно не беспокоясь, что он их услышит. Значит, уже списали в расход. Суки! Ну это мы еще будем посмотреть.
— …Но мы попробуем выяснить — возможно он из Невступивших. Глан уже работает в этом направлении, но это тоже маловероятно. Тогда бы мы уже имели некоторые неприятности.
«Ага, Дикие, Невступившие… Надо запомнить. Кстати о Мастере… Ведь так обратились к этому, бляха-муха, академику. Стало быть, свиделись…»
И тут его лежбище задвигалось, принимая почти вертикальное положение.
«Похоже, начинается.» — мелькнуло у Толяныча, когда игла вошла в вену на левой руке. Начинается…
Толяныч почувствовал, как на него нахлынула мощная волна облегчения и радости. Мир оказался нежданно прекрасен, и нахождение висящим на ремнях в вертикальном положении не вызывало неудобств, а наоборот — нравилось. Оно его забавляло.
Наконец движение лежбища остановилось, и Толяныч увидел перед собой сначала лишь блики света, но потом разобрал, что отбрасывают их два больших хрустальных, а может стеклянных, шара, вращающиеся на подставках на уровне его глаз. И это вращение завораживало, как бы парализовало тело, лишь зрачки могли двигаться в безнадежной попытке угнаться за ускользающими бликами.
Сбоку, из-за кадра появилась рука, влажной губкой смочив ему рот. Толяныч благодарно шевельнул глазами — ах, какие замечательные люди! Дали освежиться, а теперь можно поболтать за жизнь.
Что это там, за этими прекрасными шарами? Зеркала? Странно, но я не вижу в них себя. Ах, не надо, ну что ж, я не возражаю…
Его взгляд устремился в бесконечный зеркальный коридор, пока не уперся в черные, как пистолетные дула, зрачки в другом его конце. Эти зрачки не сулили ничего хорошего. Легкое облачко тревоги Толяныч нетерпеливо отогнал от себя — мешает видеть глаза. Какая тревога, какая опасность? Мы же все здесь друзья, не так ли?
И он чуть не расплакался от избытка чувств, получив подтверждение.
