Сигнальный свет костра пока не возник, но Толяныча это не особенно волновало: значит не разожгла еще. А на травке посидеть под соснами — одно удовольствие. Вот за что он всегда любил Серебряный Бор, так это за то, что здесь тихо и природа, а вокруг Москва, давно уже расползшаяся, как тесто из кастрюли, настолько далеко, что и сказать-то странно. Вот к примеру Петр Первый, бежал из Кремля от сестрицы своей Софьи в село Преображенское, а теперь до Преображенки от Кремля максимум полчаса на метро, а по магнитке и того быстрее. Разве там теперь спрячешься? Потом вспомнилось, как с Володькой-однокласником, стоило шальные чипы заиметь, возили сюда по ночам купаться девиц с шампанским… Вот времечко было!
Наконец красноватые отблески чуть высветили окрестные сосны — Лиз разожгла костер. Толяныч поерзал:
— Ну где она там? Уж комары заели! Вот ведь жизнь собачья! Сиди и жди у моря погоды… Да псина, прям как у тебя… Только вот ты сейчас убежишь, а мне еще париться здесь, невесть сколько. Ну что принюхиваешься? Кошкой от меня пахнет, понятно тебе. Слушай, а откуда ты тут взялся? Гуляешь что ли? Дай-ка я тебя поглажу… — Большой черный пес отпрыгнул от Толяныча и зарычал. В темноте можно различить только его силуэт, да еще яркие точки зрачков. — Ишь как глаза-то горят! А ты часом меня не съешь? Вон зубы-то какие… Ого! А зубы действительно ничего себе!
Толяныч стал медленно подниматься, стараясь не делать резких движений, но пес видимо раздумал его есть и унесся по тропинке в сторону костра. Остается только ему посочувствовать, если встреча с Лизой состоится во время ее магических упражнений.
Толяныч опять сел и закурил, потихоньку начиная терять терпение. К тому же в кустах сзади что-то похрустывало. Там не то ели кого-то костлявого, не то крались куда-то по своим делам, но все равно, звуки заставляли слегка напрягаться, и в какой-то момент Толяныч почувствовал себя весьма и весьма неуютно. Вон прошмыгнула какая-то тень — еще собака, что ли? Или это та же самая? Нет, вроде бы не та. Вон еще две…
Тени множились, и Толяныч уже, было, подумал, а не хватит ли Лизе прохлаждаться на перекрестке — костра, кстати, уже и не видно, даже на деревья не отсвечивает, и не пора ли вообще свалить отсюда. Тем более, что общее движение в темноте явно было направленно в сторону перекрестка. Но укорил себя за подобное малодушие и упрямо уселся на прежнее место, закуривая новую сигарету, хоть во рту уже было нестерпимо горько.
А лес вокруг наполнялся какой-то странной, призрачной жизнью, неподалеку истошно орала неопознанная птица, в окрестных кустах уже шуршало и трещало, не скрываясь, из чего стало ясно, что никого там не едят, а если и ели, то уже закончили и побежали все разом по своим делам. А вот что это за дела?
Толяныч проводил взглядом очередные четвероногие тени… Да откуда здесь столько собак? И все черные, черт побери!!! Правда вслух он этого не произнес, вполне допуская, что в сгустившейся вокруг ночи пресловутый черт вполне может побрать. Легко.
Окружающая темнота наполнилась какой-то своей жизнью, словно сотни, тысячи, миллионы невидимых древоточцев разом заскрипели своими жвалами, словно бы точили невидимую стену. Да почему «словно»?!! Они и вправду ее точили, и Фантик это чувствовал.
Они точили преграду, отделявшую его от настоящей жизни, извне к нему шла помощь. Неужели базовый носитель, Толяныч, прочухался? Хотя слова «базовый носитель» уже неприменимо, скорее — друг, брат.
Фантику ничего не оставалось, как собрать последние силы и ползти, ползти туда, где, как подсказывала память, находится выход. Он еще помнил направление.
Плоскость стала еще более скользкой, наклон шел вверх, но Фантик прижимался к ней и извивался всем телом. Так ящерица ползет по стеклу. И вдали его ждала радость — обозначилась зыбкая грань, которую ему необходимо преодолеть. Тихий треск становился все отчетливее.
Ближе… Еще…
И вдруг все кончилось. Разом.
Толяныч как будто оглох на минуту — до того резко стихли звуки — и почувствовал непреодолимое желание выпить. Он принялся лихорадочно копаться в сумке, и замер, услышав «Фант!», произнесенное вполне обычным, разве что слегка напряженным голосом.
— Фант, ты где? — и снова этот призывный оттенок…
И Толяныч почувствовал, как шевельнулся «сосед» за истончившейся перегородкой, ответил на зов. Он рванулся на… На голос? На зов? На запах? Он рванулся к ней навстречу. Как бы не влипнуть в очередную Альбу мелькнула трезвая мыслишка, но до трезвости ли сейчас. Вот то-то, что не до нее!
— У меня есть предложение, подкупающее своей новизной. — Сказал Толяныч, когда они наконец-то выбрались из леса на песок. Дальше начинался пляж.
Темный силуэт ответил ему внимательным молчанием и усталой пульсацией кулона.
— Думаю, теперь мы смело можем выпить пару глоточков.
Не дожидаясь ответа, Толяныч принялся расстегивать сумку, и обнаружил, что сумка уже расстегнута. И когда только успел? Наугад пошарил внутри — вот она, родная!!! Интересно, что в бутылке — рижский бальзам или пасторова настоечка? Твердой рукой свинтил пробку:
