— Не колотит! — натужно захохотал Митька. — Поглядел бы ты, мил человече, на его кулак-колотушку. Он бьёт редко да забористо! Бороду эту зришь, вон, что на сене сидит. Вчерась хозяин его так отходил сапожками по рёбрышкам, что он слова теперь молвить не может. Молчит, аки пень лесной. Вот такая Ивана Купала у нас ноне творится, ярыги любезные.
— А тебя отходил боярин по рёбрам, трещалка пустая?
— Бог миловал. Меня по роже только разок осчастливил.
— Так мы добавить могём. И по рёбрышкам, и по роже, и по хребту. И тебя наградим ударами, и сатану эту бородатую.
— Пожалуй, нам будет ужо. Да езжайте вы с Богом, ярыги любезные. А чтобы веселее дорога была — лови гостинец, человек государев.
Митька вытянул из кармана копейку и бросил её вперёд. Старшой ярыжка с ловкостью словил монету.
— Ладно, — растаял начальник, — езжайте, убогие.
Батыршин стеганул лошадь поводьями. Конные ярыги обернулись вослед и стали провожать тяжёлыми взглядами уезжающий рыдван. Егда служивые скрылись за поворотом, Яков Лихой заговорил:
— Митька, слышишь? Когда про сапожки да рёбрышки ты сказал... я едва не заржал аки конь. Слава Богу сдержался.
— Да и загоготал бы, Яков Данилович, — вполоборота обернулся к боярину смерд. — Я молвил бы, будто разумом ты тронулся от побоев. Всё одно отпустил бы... ярыжка-сквалыжка. Им копеечку покажи, как моськи становятся на задние лапы. Не видал ты, хозяин, как хвостом завилял он, как монету мою словил?
— Не видал, — расхохотался барин.
— Эх, светик ты нашенский, Яков Данилович. Если разговор сурьёзно держать, то счастливый я, что к тебе угодил в холопы. И вправду ведь не мордуешь нас почём зря. А о прошлом месяце толок языком я со смердом Ташкова. Ох и жалился мне он, сердешный. Чуть ли не кажный день секёт их хозяин презлой. У него цельная дружина карательная для дела такого имеется.
— Дурак он, Ташков Иван Артемьевич. Что ещё молвить тут, Митька. Силу без надобности слабый духом человек применяет; бесёнок трусости в нём сидит, в ухо гадости шепчет. А воли... беса того с плеч сбросить, не у всех хватает.
Разболтались приятели, боярин да холоп, а тем временем, старшой ярыга, как только рыдван скрылся из виду, кивнул головой — и следом за повозкой шагом пошёл гнедой жеребец, неся на себе государева мужа. Один из ярыжек сел на хвост конопатому смерду...
Митрий Батыршин приметил слежку только за Даниловой слободой.
— Яков Данилович, а куды путь всё же держим?
— В кабак заворачивай, Митрий. Серебро карман давит — гульнём всласть с тобой.
— О, славное дело! Яков Данилович, а, — возница обернулся назад и сразу осёкся. — Хозяин, за нами хвост. Один из псов прибился.
— Руби этот хвост, Митя.
— Сделаем, — хлестанул лошадь холоп.
Кобыла побежала резвее... впереди показалась развилка. Митрий, как заправский мастер, дёрнул поводья, повозка с дороги свернула на траву, проскакала по ухабам, громыхая порожними бочками. Батыршин остановил животное, спрыгнул на землю, отвёл лошадь ближе к кустам, крепко сжал морду савраски. К развилке рысью подоспел гнедой конь, преследователь остановил животное, покрутил башкой... всадил шпор и свернул направо.
— Подсобил ярыжка, — ухмыльнулся Митрий Батыршин. — К кабаку ближе по левому тракту.
А в имении князей Милосельских двое смердов-парней поспорили на кувшин браги. Демидка Лукьянов верил в то, что нынешней ночью он вжарит Парашку. Ермолай Ерин сомневался в чарах товарища. Пока ещё девка Парашка, не подозревающая какие над ней сгустились прелестные тучи, сыскала у околицы Лукерью Звонкую.
— Лушка, бежим веселиться, Ивана Купала близится.
— Оставь меня, Парашенька. Не побегу я с вами.
— Будет тебе печалиться, Лушенька. Через огонь попрыгаем, ну!
— Не можно, Параша. Дитё застужу. Я — тяжёлая ныне...
— Допрыгалась уже... милая, — ахнула подружка.
— Доскакалась…
— Лушенька, душа.
Парашка чмокнула в щёку Лукерью и убежала прочь... Её заждались парни и девки, похватавшие лучины в руки. Демидка Лукьянов прознал, где огнище будет, обещался провести всю компанию. По пути он щипал за бочки́ Парашку. Девка весь вечер и полночи отмахивалась от его рук, но потом её отпор ослаб. Демидка прижал тело девки к стволу сосны и впился жадными сладострастными губами в её рот...
К полуночи до костра долетела огневолосая ворожея. Она присела на широкую ветку ветлы, поглазела на хороводы, жарник, венки на воде. Скоро эта картина наскучила ей. Страстно хотелось озорничать, шалить, но... без блуда. Довольно уже таких приключений... Чародейка задумала подкараулить какого-нибудь одинокого ветрогона в кустах, выйти к нему нагой, чтобы он обалдел от увиденной красоты, дара речи лишился. Она сошла на землю, пробежала мимо деревьев, ступая босыми пятками по траве, колким хворостинкам... услышала стоны. Здоровенный парняга с оголённым задом навалился на бабёнку и истово жарил её с невероятной беглостью.
“Как пошла наша коровушка в лесочек... по дрова. Ха! Наваждения! А вы думали коровушка дровишек принесёт? Вернулася наша коровушка с прибытком, с телёночком-несмыслёночком. Ха!”
— Де-мид-ка, — стонала бывшая девка.