Солдаты и сопроводили боярское племя. В коридоре им пришлось разнимать драку. Гаврила Волынов татем подкрался к Ивану Ташкову и пропечатал ему, как давно желал, сочный удар кулачиной по черепу. Его недруг упал на каменный пол, охнув, сжавшись в комочек. Стремянные стрельцы не дали докончить Волынову расправу, раскидав неприятелей по разным концам благородной вереницы.
Знатные вельможи гусями вышли на знойный воздух, под надёжной охраной-зарестом стрелецких бердышей. Сонмище черни перед очами... Денга за денгу. Пришли бояр на правёж ставить. Шапки-барловки. Колья, рогатины, дубины, даже сабли. Грай человеческий, шум, волнение, крики, хохот, бабские визги в толпе, горластые выкрики. Зной, духота...
Недалече от бояр, окружённые сплошной цепью стрелецких солдат, стояли на коленях заарестованные вельможи: все три братца Калганова, родитель и сын Милосельские. С обречеников содрали богатые кафтаны и шапки, оставив при рубахах. С пораненной ладони Никита Васильевича на белый камень цедилась багряная кровушка, как напоминание всем знатным вельможам о проделках Царя-Учителя...
У раскрытых дубовых врат стояла колымага Митрополита Всея Руси. Дьячки-нюхачи донесли: в Детинце творится безобразие, непотребство. Самый ушлый из дьячков сообщил: видел, как на Красное крыльцо бояр выволокли стрелецкие солдаты. Навроде там: трое братьев Калгановых и князья Милосельские.
С Калгановыми — порядок. Но почему с ними за компанию князья оказались вдруг? Яшка Лихой! Иуда! Неужто... Яшкины козни? Святейший Митрополит припомнил последний разговор с кравчим. Княжий гайдук, бесследно сгинувший на пути к Лихому. Усиленная охрана Дворца. Глеб Куркин — шавка постельничего Поклонского. Или же, — оторопел мудрец, — шавка... кравчего! “На два дома стараешься, кравчий Лихой?” Нет... не на двое хором он старается, Никита Васильевич! На один дом! Ах ты сволочь, хмы́стень, паук коварный! Анафемник! Гром с небес разорвёт на куски тебя, нечестивец!
— Подсобите! Схожу!
Дьячки подали руки, владыка сошёл на землю. Он поправил руками зелёную митру, расправил её полы, отряхнул чёрный подрясник. Дьячок подал посох. За белыми стенами Детинца бушевала сонмище посадской черни, взволнованные кознями людей Василия Милосельского, пока ещё нынешнего главы Сыскного приказа. Надо прорываться туда... к Красному крыльцу.
— За мной! — отдал приказ дьячкам Митрополит.
Чёрная процессия тронулась в путь, но до ворот не дошла. Внезапно дорогу владыке перекрыл согбенный юродивый, одетый в лохмотья, с грязной всклокоченной башкой, покрытый веригами, с кривой клюкой в руке. Посадский народец, шнырявший поблизости, с уважением смотрел на рубища святого человека. Юродивый воздел клюку к небесам, вспучил глаза, слегка расправил согбенный хребет.
— Нельзя, изыди!
Владыка нахмурился.
— Почему не пускаешь меня, юродивый за-ради Христа?
— Фарисеям... нельзя! Прочь, прочь! Забыли заповеди! Забы-ы-ли! — диким голосом взвыл человек, ближний к Господу, и стал кружить вокруг Митрополита, подпрыгивая, завывая. — Забы-ы-ли! Забы-ы-ли!
Дьячки шарахнулись прочь, также согнули хребты, замерли. Народ с любопытством наблюдал за представлением. Грязные лохмотья на теле юродивого внушали им больше доверия чем малый диамантовый крест на митре владыки. Рубища святого человека, его железные вериги, клюка погнутая, жалкая. Не выказал блаженный почтения духовному отцу Руси, отлуп задал, прогнал от ворот Детинца.
— “Кто же скажет брату своему: “рака”, подлежит синедриону; а кто скажет: “безумный”, подлежит геенне огненной!” Прочь отсюдова, прочь нечестивцы, грешники, фарисеи! Улетай, лунь! Кыш-кыш-кыш-кыш! Сюда нельзя тебе, не можно, не можно! “Когда будут гнать вас в одном городе, бегите в другой.” Кыш-кыш-кыш-кыш! “Не кради, не убивай! Не произноси имя Господа, Бога твоего, напрасно... Не убивай! Не кради... Ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, и ни малакии, ни мужеложники, и ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники… царствия Божьего не наследуют!” Кыш-кыш-кыш-кыш!
Мышеловка захлопнулась...
— Не езжай никуда! Час придёт, покличут тебя. Ожидай зова, кайся в грехах. Темень растает, благодать явится.
— Не трогайте младшего. Он не успел насолить никому. Почто душу невинную губите? — вступился за Еремея средний брат, простоволосый, попирая коленями белые камни.
Дюжий пятидесятник отвесил глава Посольского приказа звонкого леща по затылку.
— Замолкни, лошадиная рожа. Десница Косого Фёдора в Торговом приказе твой младший братец, подворёнок при большом воре.
— Пощадите, солдатушки! — взмолился главный мздоимец. — Злата дам, много! Пощадите, Христа ради!
Лукавил Фёдор Иванович. Мало в закромах осталось золотишка...
— Тащите посадским подарочки, — приказал Никифор Колодин.
По лестнице Красного крыльца солдаты без церемоний поволокли вниз братскую троицу, вцепившись булатными пальцами в рубахи бояр. Сонмище посадского зверья всколыхнулось рёвом.
— Кидайте их нам, солдатушки!
— Вот так гостинцы!
— Айда инде, Калгановы!
— Отравители, душегубы!
— Ворьё, грабители!