– Следует сказать, что очень трудно говорить с людьми, пока они не поймут, что у нас другая хронологическая сетка. Поэтому первое возражение бывает такое: "Вот вы говорите, что это событие было тогда-то, а вот книжка по истории, в ней все не так". Трудно разбивать сложившиеся у людей стереотипные мнения. Давит масса имеющихся материалов по традиционной истории. Отсутствует представление, что история, как и всякая наука, должна развиваться. Какой-то исследователь однажды сказал, что "это было так". Твердых и непреложных доказательств нет, есть только мнение. Если стоять на нем и отрицать возможность другой точки зрения, то, значит, история основана на вере. Но наука не может быть основана на вере!
И в то же время очень большой интерес к проблеме хронологии, к нашей версии истории. Это заметно. Это затрагивает всех. Хотя, конечно, при таких встречах люди стремятся прежде всего говорить о том, что известно им лично, а известно им мало, и мы всегда пытаемся удержать дискуссию от скатывания к мелким подробностям.
Михаил Михайлович Постников
М.М. Постников – крупный российский ученый, доктор физико-математических наук. Он один из первых в нашей стране воспринял идеи Н.А. Морозова и их развивал, оставаясь в целом, как С.И. Валянский и Д.В. Калюжный, сторонником его хронологии. В связи с этим взгляды М.М. Постникова на проблемы новой хронологии представляют значительный интерес. Недавно он выпустил книгу "Критическое исследование хронологии Древнего мира".
– Почему, по вашему мнению, современники не восприняли идеи Н.А. Морозова?
– Положения Н.А. Морозова были полностью отвергнуты учеными-историками, по существу, без всякого анализа, и понятно почему. Впечатления, представления и мнения, которые человек получает где-то в самом раннем детстве, так называемый импринтинг, очень твердо усваиваются, и их очень трудно изменить. Так дело обстоит, например, с религиозными представлениями. То же самое происходит и при обучении студентов. На первом курсе сообщаются некоторые факты, и эти факты помещаются в очень глубокой памяти, и студент ими пользуется, совершенно не задумываясь, справедливы они или нет. Он их воспринял на первом курсе без всякой критики. Сообщено было профессором, и поэтому надо сдать экзамен, а не критиковать. Потом уже к этому он не возвращается.
Все, что помещено в память посредством импринтинга, очень трудно выкорчевывается. Это мы знаем на примере религии, когда после того как где-то в раннем детстве человеку сообщены основные принципы веры, он остается верующим и взрослым, хотя рационально он это уже не обдумывает, атеистическую критику не воспринимает, а если он, паче чаяния, вдруг начинает рационализировать, то, как правило, веру теряет.
Этим объясняется также ярость, с которой борются с инакомыслящими. Их сжигают на кострах или убивают в религиозных войнах. Это проявления одного и того же психологического механизма. Мы просто боимся изменить импринтированные идеи и стараемся против этого, как можем, бороться. Этим же объясняется, почему наука так консервативна. Идеи и результаты, которые получены, очень трудно изменить. Наука не терпит новых идей, она с ними борется. Новые идеи принимаются только тогда, когда они высказаны или поддержаны авторитетным ученым, и чем радикальнее идея, тем выше должен быть его авторитет. И чтобы новые идеи победили и стали общепринятыми, нужны очень большие усилия и долгое время.
– Когда вы пришли к мысли о переосмыслении хронологии истории?
– Я познакомился с книгой Н.А. Морозова году в 65-м, но мои попытки обсудить его соображения с профессиональными историками ни к чему не привели. Все кончалось более или менее площадной руганью и утверждениями типа "этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!". Самым вежливым образом отреагировал Л.Н. Гумилев, заявив: "Мы, историки, не лезем в математику и просим вас, математиков, не лезть в историю!" Он в принципе прав – науку должны развивать специалисты, и только специалисты, но вместе с тем специалисты должны четко и убедительно отвечать на недоуменные вопросы профанов и разъяснять им, в чем они не правы. Как раз этого я не мог добиться от специалистов-историков.
Пришлось мне самому разбираться, в чем тут дело, и постепенно я пришел к выводу, что Н.А. Морозов во многом прав и ошибается не Н.А. Морозов, а наука история, которая где-то в XVI в. повернула не туда в результате работы Скалигера и Петавиуса.
Мое чтение литературы по истории обнаружило удивительный феномен – практически в каждом абзаце любого сочинения по истории античности пристрастный морозовский взгляд обнаруживает подгонки и логические скачки, совершенно незаметные ортодоксальному читателю. Это более всего убедило меня в справедливости точки зрения Н.А. Морозова.
