Я снова перелистываю тома Николая Александровича Морозова "Христос. История человеческой культуры в естественнонаучном освещении". Я поражаюсь легкой руке писателя, обилию фактического материала и глубине мысли этого ученого. Блестящий математик, астроном, лингвист, полиглот, химик, биолог. Он первый переосмыслил фантастически огромный материал всемирной истории, разбросанный в тысячах источников на разных языках мира. Он систематизировал его и, как Менделеев создал научную периодическую систему элементов, создал свою периодическую систему развития общества.
Я беру его книгу "Повести моей жизни", чтобы разобраться, что послужило толчком для переосмысления мировой истории.
Начало работы над произведением относится к 1882 г., когда Морозов был заключен в одиночную камеру. Это было долгое, более 20 лет заключение. После длительного нахождения в одиночной камере Алексеевского равелина Н.А. Морозову разрешили читать книги.
Первые семь месяцев заключения в 1882 г. прошли без чтения каких-либо книг. Только после этого, неожиданно для ум ника, выдали "для наставления нигилиста в православной вере" старинную Библию на французском языке, вероятно, наследие декабристов, так как она была помечена 1817г.; другие издания на русском языке разнесли остальным заключенным. Морозов сразу начал читать Апокалипсис, которым он заинтересовался раньше благодаря роману Чернышевского "Что делать?": там Рахметов говорит о Ньютоне, написавшем комментарии к Апокалипсису, что один сумасшедший объясняет другого… "С этим представлением, – говорит Морозов, – я и принялся за чтение, но с первой же главы я, пораженный, должен был совершенно изменить, свое заимствованное мнение об этой книге".
"Подобно ботанику, который узнает свои любимые растения по нескольким словам их описания, тогда как для остальных людей эти слова – пустые звуки, вызывающие лишь неясные образы, я с первой же главы вдруг начал узнавать в апокалипсических зверях наполовину аллегорическое, а наполовину буквально точное, и притом чрезвычайно художественное, изображение давно известных мне грозовых картин, а кроме них еще замечательное описание созвездий древнего неба и планет в этих созвездиях".
Морозову пришлось сделать гороскоп, переведя поэтическое изложение подлинника на язык научной астрономии. Например, в гл. XII Апокалипсиса говорится о "женщине, одетой Солнцем, внизу ног которой была Луна". Это значит, что Солнце находилось в созвездии Девы, а ниже – серп Луны, так как в гл. XIV сказано, что в этот день было новолуние. Простой пересчет показывает, что за полторы тысячи лет до нас Солнце бывало ежегодно в этой точке около 30 сентября. Такое заключение подтверждается и концом гл. XIV: "Опусти свой острый серп и обрежь гроздья винограда, на земле, потому что они созрели". Значит, дело было осенью…
Составив таким образом гороскоп, мы имеем описание положения всех упоминаемых планет в определенных точках небесной сферы. Остается только сделать расчет, на какой год и день приходилось такое расположение светил.
Морозов захотел вычислить при помощи астрономических таблиц, в какой день какого года произошло указанное расположение планет по созвездиям неба.
Астрономическое происхождение символов Апокалипсиса не вызывало сомнений и до Морозова. Но в то время как ортодоксальные историки подгоняли описание к установившейся дате, т. е. приносили астрономию в жертву церковной хронологии, Морозов отрешился от всякой предвзятой хронологии. Его вычисления показали, что Апокалипсис был произведением не глубокой древности, а написан в средние века!
Опровергающий установившуюся церковную дату Откровения расчет Морозова побудил его обратиться к другим гороскопам. Такими оказались библейские пророчества. Три из них Морозов исследовал в том же году, а остальными занялся в 1912 г. в Двинской крепости, где "на свободе" (как он шутливо определял новое свое заключение) изучил древнееврейский язык и выполнил новый перевод библейских пророчеств. Результатом работ явилась книга "Пророки".
Морозов жадно изучает историческую литературу.
Вот что он пишет по этому поводу в своих мемуарах:
"Я, прежде всего, попросил книг по общественным наукам, которыми хотел здесь особенно заняться, как не требующими лаборатории, и одна дама из общества, особенно занимавшаяся нами, Юркевич, тотчас же доставила мне многотомные всемирные истории Шлоссера, Гервинуса, а затем русскую историю Соловьева.
Бросив чтение романов, я с жадностью накинулся на них. Но все эти истории не давали мне удовлетворения. Привыкнув в естествознании иметь дело с фактами только как с частными проявлениями общих законов природы, я старался и здесь найти обработку фактов с общей точки зрения, но не находил даже и попыток к этому. Специальные курсы оказались только расширением, а никак не углублением средних курсов, которые я зубрил еще в гимназии.
Кроме того, вся древняя и средневековая история казалась мне совсем неубедительной.
