На далеком пригорке стояло дерево. Что-то знакомое чудилось Сергею в темной кроне, в гибких ветвях. Солнце мешало присмотреться, они повернули к пригорку, прошли немного вправо, прямо на закат. Перед темной линией кустарника дерево встретило их шелестом склоненных ветвей. Сергей подошел к нему и крепко прижался щекой к гладкому стволу. Узорчатые листья рябины легли на его руки.
Под обрывом плескалось море. Две серых скалы — одна повыше, другая пониже — казались камнями. До ближайшей из них метров семьдесят. Ее в расчет можно не принимать, даже если лететь с обрыва с закрытыми глазами. Вторая, та, что поменьше и подальше, должна служить ориентиром. Рядом с ней начинается участок траектории «сухой лист». А это самое трудное. Копенкин мог спокойно пройти над первой глыбой, а дальше нужно было действовать точно и быстро. У второго камня — отдать ручку аппарата резко вверх. Правда, не до отказа: необходим резерв. Дельтаплан поднимет нос рывком. Тогда Копенкину надо дожать ручку, сразу, почти мгновенно выпрямить ноги и заставить аппарат перевернуться, положить его на внешнюю поверхность крыла.
С этого маневра начинается то, что он назвал «сухим листом»: скольжение в воздухе, когда дельтаплан идет вперед задней кромкой крыла, поднимая ее. Новое резкое движение — и крыло снова принимает обычное положение. Вертикальный разворот. Это все, вся петля Нестерова. Хорошо, что есть ориентир. Риск? Приземление гораздо рискованней приводнения. Это ясно. Ну а тренировки возможны разве что под куполом цирка со страховочными концами, но отнимать хлеб у артистов-циркачей ни к чему.
«Пора, — мелькнула долгожданная мысль. — Еще раз проверить крепление! Хорошо' так, как надо. Ну… вот она, минута». Аппарат с человеком скользнул с обрыва. «Круче, круче вниз!» — командовали руки Копенкина, и сам он стремился вниз, чтобы набрать скорость. Она нужна в решающем взлете вверх — там, у второй скалы. Крымское солнце стояло высоко, и тень от дельтаплана скользнула по известняку обрыва, по кривому дереву, чудом державшемуся на камнях.
Вспомнилась случайная строка. Кажется, Гомер… «Остров есть Крит посреди виноцветного моря прекрасный».
Расчетная точка маневра. Ручка вверх. Вверх! Полотнище крыла сопротивляется, оно хочет немедленно освободиться от любой власти. Но к этому он готов. Есть вертикальный поворот! Копенкин парит на спине. Собственно, аппарат тоже на спине, отдыхает вместе с пилотом. Снова поворот. Внизу темный, изъеденный солеными брызгами камень, он гораздо больше теперь, когда аппарат разменял скорость на энергию маневра.
Последние доли секунды. Сейчас камень останется за спиной и сбоку; от радости можно будет спикировать в голубовато-прозрачную воду, а потом, ослабив ремни, выбраться на поверхность, потом — на обрыв и, наконец, крикнуть своим — тем, что летают на пологом холме. Они наверняка услышат и помогут отбуксировать аппарат к берегу.
Что это? Кольцо дыма. В воде. Или… Показалось? Море стало гладким в мгновение ока. Вода стеклянная. Флаттер. Толчок. Это вихрь. Удар. Последний выдох, разжавшиеся руки, набежавшая со скоростью гоночного автомобиля каменная стена. Мертвая темнота.
Вокруг была как бы черная вата, поглощающая звуки и свет. Копенкин не ощущал тела, внизу и вверху угадывалось пространство — странное, непостижимое. Он точно висел в нем. Он боялся думать, хотя его мучили вопросы, но знал уже, что не может пошевелить ни рукой ни ногой. Что же это все-таки за состояние?
И как только он пришел к выводу, что пора уточнить, что же с ним случилось, не покалечен ли он, способен ли сам добраться до лагеря дельтапланеристов, если, к примеру, удар о камни отнял у него только зрение, показался тонкий луч. Перечеркнув угольную черноту, сноп света расширился, скакнул несколько раз в сторону и замер, сверкая. Оранжевый, раскаленный металл — вот что это напоминало спустя минуту. Хотя, конечно же, судить о том, минута прошла или секунда, было нельзя. Как нельзя было судить и о многом другом. Ясно было лишь, что какая-то сила поддерживала Копенкина в этом без- опорном пространстве, в этом черном мешке.
Оттенок свечения впереди изменился. Полыхнуло желтое пламя. И вот уже зеленые и голубые сполохи играли в широком конусе, напоминая отдаленно о проекторе, когда в кинозале пляшут пылинки, которые можно увидеть лишь с крайних, боковых кресел.
