Звонок голос Наденьки:
— Андрей Николаевич, Андрюша! Радость-то какая! Я-то все думала: нет и нет нашего Андрюшеньки. А сегодня вечером уж знала, догадывалась, что ты приехал. Здравствуй, Андрюшенька. Здравствуй!..
Совсем рядом были ее темные, но прозрачные глаза. Мы были уже вместе. Тогда ее и настигла нежданная пуля с другого берега.
…Пришла осень на берега Ловати-реки. Черная земля прикрылась, чем могла: опавшими листьями, пожухлой травой, намокшей соломой, упавшей в придорожье с воза. Отсветились синим светом берега; серой мглой упали на них легкокрылые зори; осень военная принесла с золотом листьев серебро слез. Наша часть шла на юг, к Белоруссии. Дороги под ногами, под колесами машин были вымощены стволами берез и осин. Кровью заалели ягоды рябины на голых ветвях. Дожди вымыли наши сапоги, и по первому снегу мы двинулись в долгожданный бой. Перед нами лежала прекрасная, но истерзанная войной земля — Белая Русь.
Наполнив гулом обнаженные леса, исковеркав деревья, сжигая дома, оставляя тела на снегу, война постепенно уходила от берегов, где отзвучал Наденькин голос, но где навсегда, казалось, остались следы на песке, которого касались ее ноги.
Они прошли на площадь и остановились возле Мавзолея. У входа застыл Красноармеец в старом шлеме, с винтовкой в крепко сжатой руке. Мягкие хлопья снега падали на его шинель, на большие ботинки, зашнурованные тесемками.
— Совсем как живой, — тихо сказал Вольд.
Они подошли ближе Вверху горели красные звезды Заснеженные елки прижимались к побелевшим стенам Где то далеко рокотали пневматические поезда и машины, вспыхивали и гасли огни, шумели люди — на тысячах проспектов Новой Москвы Здесь же было тихо Только снег шуршал в синем вечернем воздухе.
— Шусс был хорошим архитектором Здесь чувствуется прошедшее столетие — Морера говорил по-русски почти без акцента Он был в Москве проездом в Астроград Завтра они улетали.
— Не Шусс, а Щусев, — поправил Вольд, любивший точность.
— Этот Мавзолей так прост и строг, — сказал Морера.
— Да Вся Старая Москва оставлена как вечный памятник Когда-то по ее просторным улицам и площадям сновали машины и ходили люди, теперь же эти улицы не вместили бы и сотой части москвичей.
— В Риме тоже есть Колизей.
— Это совсем не то не так.
Было уже поздно Шпили, каменные стены, дальние дома, шатры Никольской и Спасской башен словно растворились в морозном воздухе Только у горизонта, за темными домами светилось зарево — огни Новой Москвы.
Они вошли в Мавзолей, шагнули в другое тысячелетие Они остановились перед человеком с усталым лицом и запавшими глазами Казалось, он спал после смертельно большой работы Мягкие волны освещали его лицо, костюм с пуговицами грубой работы, стекла саркофага.
Вольд поднял глаза Матовые стены как будто раздвинулись, и он так ясно, так отчетливо увидел людей — солдат в обмотках и рваных шинелях, рабочих, женщин и мужчин Худые, потемневшие лица Вот он, Ленин, среди них — живой, улыбающийся, он разговаривает, шутит, смеется, потом на минуту остается один и, отложив перо, поднимает голову.
— Нам пора, — сказал Вольд.
У входа в Мавзолей все так же неподвижно стоял Красноармеец.
— Он охраняет его, — сказал Морера.
— Говорят, Красноармеец появился здесь ночью По крайней мере, поэт утверждает, что так и было «Красноармеец пришел из Прошлого, чтобы навсегда остаться здесь».
Они медленно отошли от Мавзолея Начиналась легкая метель.
Ботинки Красноармейца занесло снегом.
Сквозь снежную завесу они долго еще различали его фигуру на фоне старых каменных плит.
За четыре часа Валентина стала привыкать и к голосам, и к молчанию заповедного леса Она вспомнила, как пробиралась сюда в заповедник, и почувствовала, что краснеет Щеки ее запылали «Как девчонка», — подумала она И не оттого стыдно, что ландышей нарвала а отчего?
Она остановилась в раздумье Заколола волосы Сдула с блузки выцветший прошлогодний лист Ландыши, цветок за цветком, ссыпала в кожаную сумочку, осторожно прикрыла ее и щелкнула замком Минутная передышка Вверху, высоко высоко, прошелся над кронами ветер Шелест Снова легкий порыв — и где-то потревоженное дерево отозвалось скрипом Взволнованно вскрикнула птица И снова тишь.
Может быть, ей лишь казалось, что ему нравились ландыши? «Все равно, — подумала она, — там-то их нет совсем» Она редко задумывалась всерьез о том, что было там Впрочем, сегодня он расскажет ей И она увидит ту далекую реальность глазами сына.
«Как это называется? — припомнила она — Трансгрессия, нуль переход?» Именно сегодня, ровно в двадцать часов, ее сын сможет ненадолго появиться дома Впервые за три года Потом она увидит его снова лишь спустя пять лет, конечно, ее об этом предупредили заранее.
Разве это не чудо? Их поочередно переносят на Землю Пусть только на два часа, раз в несколько лет Сегодня это произойдет! Можно ли мечтать о лучшем подарке, чем звездное возвращение прямо домой?
