Неоматриархат: общество станет поддерживать огонь в бочках, верить в пророческую силу снов и держать сильную половину на черных работах. Мужчины, задумайтесь!
1.
Я боюсь луны.
У нее всегда холодный свет, какого бы цвета она ни была - желтого, красного, белого.
Когда луны нет, то я сплю спокойно и вижу сны. Даже когда она уже есть, но еще не такая огромная, как в полнолуние, то сны приходят ко мне, и тогда по утрам я обязан рассказывать Старшей Матери, что мне приснилось. Это одна из моих работ.
Вторая - ходить, как и все мужчины, на охоту.
Но я еще не мужчина, поэтому матери не стесняются меня и говорят при мне обо всем, даже о том времени, когда все было иначе и еще был искусственный свет.
Я не знаю, что такое искусственный свет.
Хотя знаю, как светит луна и как это делает солнце.
А еще знаю тот огонь, что горит в больших старых бочках.
Раз в три дня одну из бочек заливают водой, чтобы остыла. Потом ее снова наполняют вонючей жижей и поджигают.
Сегодня с утра Старшая опять говорила о бочках, а потом увидела меня и зашипела.
Я испугался - у меня в голове не было ни одного сна, чтобы рассказать ей, ведь луна этой ночью была огромной, почти в половину неба. Все мужчины уже ушли на охоту, а Старшая Мать смотрела на меня и все шипела, как большая летняя змея, которую случайно потревожили, когда она лежала и грелась на солнышке.
Самая младшая из матерей, Монка, сжалилась и велела мне идти за рыбой.
- Тимус, - сказала она, - не кукожься и сходи к ручью. Может, тебе повезет, и у нас будет рыба!
Ей на плечи вспрыгнул котоголов и внимательно посмотрел на меня. Котоголовов я боюсь почти так же, как луны. Хотя иногда думаю, что даже больше.
- Он покажет тебе место! - сказала Монка и вдруг улыбнулась. Котоголов осклабился и показал зубы.
Внешне они действительно похожи на кошек, только вот головы у них какие-то странные, иногда кажется, что на кошачью морду надели маску обиженного ребенка. И они не умеют мяукать, а кричат. Высокими, пронзительными голосами. Иногда - жалобными, но чаще - резкими и требовательными. Порою - угрожающими. Совсем редко - довольными.
Этот котоголов мрачно повертел башкой. Посмотрел на Монку, потом на меня, затем опять на Монку и вдруг принялся что-то шептать ей на ухо. Ну, будто шептать. Но она стояла довольная и чуть не жмурилась, а потом подняла руку и почесала ему за ухом.
- Иди, - сказала она непонятно кому, - а то поздно будет! Звереныш спрыгнул на землю и приблизился ко мне. Посмотрел своим сморщенным личиком и вдруг подмигнул. И побежал по тропинке, ведущей в лес.
Я потащился за ним, хотя больше всего мне хотелось лечь сейчас где-нибудь на солнышке, свернуться в клубочек и задремать. Чтобы внезапно бабочкой прилетел сон, а я смог бы его поймать. Охота и рыбалка - это удел всех мужчин, а сны в нашем поселке вижу только я. Почему так - никто не знает, просто когда-то давно, зим так пять-шесть назад, я внезапно проснулся оттого, что мне стало очень больно, что-то давило на голову и глаза, и я заплакал.
Одна из матерей, дежурившая в ту ночь по жилищу, подошла ко мне и стала допытываться, в чем дело.
И я вдруг вспомнил, что во сне я заблудился где-то далеко-далеко, где не было деревьев.
Одни дома, огромные и серые, с пустыми, черными окнами.
Больше в том первом сне, который я помню, ничего не было. Разве что ветер. Он подул внезапно и принес целую кучу всякого мусора. Да и проснулся я, оттого что какой-то дрянью залепило лицо, стало давить на голову и глаза.
- Ерунда! - сказала Мать, когда я рассказал ей, почему плачу. И добавила, что все это выдумки и нет таких мест на свете, где стояли бы такие высокие серые дома да еще дул бы такой ветер.
Вот только к обеду ветер поднялся, и нам всем пришлось забраться в жилище.
В тот день дуло настолько сильно, что несколько бочек перевернуло, и лес начал полыхать от высвободившегося огня.
Мне пришлось подносить воду, как и остальным пацанам. Мужчины заливали огонь, мы таскали воду.
Женщины сторожили жилище, матери командовали: что, кому и как делать.
Когда пожар затушили, Старшая Мать подозвала меня и попросила еще раз пересказать сон.
И с тех пор каждое утро я должен рассказывать ей свои сны, а она слушает и кивает головой.
Я боюсь Старшей Матери.
Она никогда не улыбается и смотрит так, будто я всего лишь шишка на лесной тропинке.
Шишку можно поднять, можно пнуть ногой, на нее можно наступить, а можно и просто не заметить.
А еще шишки надо собирать и скармливать огню.
Не тому, который в бочках, а другому - маленьким костеркам, возле которых так хорошо сидеть и греться, смотря на языки пламени. От шишек начинает валить густой дым, зато пропадает вся мошкара.
Хотя сейчас ее уже и так нет, лето закончилось, стоит осень.
Еще не поздняя, холодная и с инистыми утренниками, а ранняя и желтая.
Как-то раз Монка назвала ее «желтое лето».
Иногда мне хочется, чтобы именно Монка была моей настоящей матерью, хотя она слишком молода для этого.
Говорят, когда-то у каждого были свои мать и отец.
Я иду по тропинке за котоголовом и думаю: это очень странно, знать, что вот эта женщина - твоя мать, а вот этот мужчина - твой отец.
