Телефон зашелся длинными междугородными звонками. Эскейпер схватил трубку.
— Фокин заказывали?
— Заказывали.
— Говорите.
— Алло, Костя? Костя, что там с Дашкой?
— Олег Трудович… Алло! Все нормально. Она в больнице. Я только что оттуда. Чувствует себя хорошо. Дочь тоже. Кило шестьсот.
— Маловато.
— Врач сказал, ничего страшного. У них хорошее отделение для недоношенных, специальный инкубатор. Вытаскивают даже шестимесячных. И я еще заплатил. Завтра съезжу во Владик. Там есть специальные японские препараты. Врач сказал, все великие люди были недоношенными. Мольер, к примеру…
— А как это случилось? Из-за чего?
— Понятия не имею. Мы накануне даже не ссорились. Врач сказал, возможно, наследственно слабая матка… Или смена климата.
— Может, нам прилететь?
— Не надо. Все в порядке. Я вовремя успел. С дежурства заскочил домой, машина под окном стояла. Дашку в машину — и в больницу…
— Назвали?
— Нет еще. Но Дашка хочет — Ольгой.
— Передавай Даше привет!
Эскейпер положил трубку — и телефон еще отзвонил, словно успокаиваясь. Он с тоской посмотрел на собранный баул и подумал, что если бы Костя попросил — прилетайте, то все решилось бы само собой. Но само собой ничего не решается. Это потом, спустя много лет, когда забываешь муку выбора и оторопь ошибок, кажется, будто все образовалось само.
Олег Трудович взял бумагу и написал:
Самое подлое и нелепое, что может сообщить уходящий муж брошенной жене, это как раз что-нибудь вроде «меня некоторое время не будет». Дочь не доносила ребенка. Лежит в какой-то затрапезной больнице, а влюбленного дедушки некоторое время не будет! Свинья! Башмаков скомкал записку и сунул в карман.
А что, собственно, он может объяснить Кате? Что? Почему он, прожив с ней столько лет, уходит к другой? Разве ей это важно? Конечно, все брошенки, рыдая, спрашивают «почему?», но на самом-то деле их интересует совершенно другое: «Как ты мог, негодяй?!» А он смог. Ну хорошо, допустим, Катя сейчас войдет, увидит собранные вещи и спросит:
— Тунеядыч, в чем дело? Ты полюбил другую?
Нет, скорее дедушка Ленин в Мавзолее почешется, чем Катя выговорит: «Ты полюбил другую?» Катя спросит:
— Тунеядыч, ты собрался в поход?
— Катя, — ответит эскейпер, — я тебе сам хотел все рассказать, с самого начала…
А когда оно было, это начало? Когда он вошел в комнату и впервые увидел за столом темноволосую девушку с хищными бровями? Или все началось с тех посиделок после Дашкиной свадьбы? Игнашечкин от лица общественности потребовал, чтобы Башмаков накрыл стол. Олег Трудович сбегал в ближайший магазинчик под названием «Выпивка & закуска», купил соответственно того и другого. Тамара Саидовна с Ветой все порезали и разложили на столе, застеленном листингами.
— За твою дочь! — провозгласил Гена. — За декабристку нашего времени!
— А почему вы считаете, если женщина идет за любимым на край света, она декабристка? — спросила Вета. — Она же не ради него идет, а ради себя, ради своей любви!
— Значит, любовь — это просто разновидность эгоизма? — уточнил Гена.
— Конечно!
— Тогда за эгоизм!
Потом пили за отца, воспитавшего такую дочь, за грядущих внуков, просто за любовь! Незаметно перешли на банковские дела. Юнаков улетел в Швейцарию лечить по новейшей методике печень, и в его отсутствие конфликт между Садулаевым и Малевичем разгорелся с новой силой. Осведомленная Тамара Саидовна (у нее был глубоко законспирированный роман с начальником службы безопасности банка Иваном Павловичем) под большим секретом сообщила, что грядут перемены.
— Между прочим, Иван Павлович очень хорошо знает одного вашего родственника, — сказала она Башмакову.
— Какого родственника?
— Георгия Петровича.
— Гошу?!
— Да. Они вместе были на курсах повышения квалификации.
— Какой такой квалификации? — встрял любопытный Игнашечкин.
— Какой надо квалификации, — ушла от ответа скрытная Гранатуллина.
Потом стали дурачиться. У Тамары Саидовны хранилась в сейфе пачечка поддельных купюр, выловленных из общего потока.
— Ага, — обрадовался раскрасневшийся Гена, — Олега Трудовича, благородного отца, мы-то еще и не проверяли! Том, покажи ему! А ты, Ветка, не подсказывай!
Тамара Саидовна открыла сейф, по привычке заслонив его содержимое своим телом, порылась, шурша, и протянула Башмакову сторублевую купюру. Олег Трудович взял бумажку, повертел перед глазами.
— Ну и как? — спросил Игнашечкин.
— А что, фальшивая?
— Фальшивая. Но если вы внимательный человек, то сразу заметите, — сказала Гранатуллина.
— На ощупь вроде нормальная.
— Верно!
— Том, расскажи Олегу про чайника, который варил бумагу лучше, чем Гознак!
