— С женщинами вообще трудно, — со значением вздохнул Жолтиков.
— Слушай, Болеслав, — взмолился директор «Сантехуюта», — поговори с шефом! Пятьдесят процентов тяжело. Двадцать! А?
— Михаил Дмитриевич, запомни: если покупают Клондайк, не торгуются! Не жадничай. Когда я похудел, знаешь, сколько костюмов пришлось выбросить? Чокнуться можно. Но есть потери, которые вознаграждаются. Понял?
Сказав это, он залпом допил сок, подхватил чемоданчик и, покачивая им, направился к выходу игривой походкой.
— Пидарас! — пробормотал Свирельников. Он мстительно вообразил, как через Алипанова выйдет на рубоповцев, напишет заявление о вымогательстве, передаст этому извращенцу меченые доллары и прямо здесь, в «Сушке», Жолтикова повяжут. Как он будет вопить, что это провокация и деньги ему подбросили. А потом во всех газетах: «Бывший депутат арестован при получении взятки». Затем Болик, конечно, сдаст шефа. Эта сволочь будет галереи строить, а ты, как сявка, теперь ищи деньги! И хотя Михаил Дмитриевич прекрасно сознавал, что никогда ничего такого не сделает, от воображаемой картины ему полегчало. Он вынул телефон и набрал номер Алипанова.
— Аллёу!
— Это я.
— Ну и что там с «жигулями»?
— Я же говорил: «жигуль» исчез, зато теперь какая-то «девятка» привязалась!
— Во как! Ну и какого цвета «девятка»?
— Темно-синего.
— А номер? Записал?
— А-281-ММ.
— Молодец! Я бы с тобой в разведку пошел. Что еще заметил?
— Водитель, по-моему, похож на Эльвириного мужа…
— Ну наблюдательный же ты парень! Докладываю. Майор Белый застрелился в девяносто шестом году…
— Из-за чего? — похолодел Свирельников.
— Вообще-то он страдал депрессиями после Афгана. Но застрелился из-за жены. Застал ее…
— С кем?
— С соседом.
— С каким еще соседом?
— По лестничной площадке. А чего ты так огорчился? Радуйся, что не из-за тебя.
— Ты меня не понял.
— Все я понял. Ты, Михаил Дмитриевич, конечно, выдающийся мужчина, но если женщина изменяет мужу, то, поверь, не только с тобой. Проходной двор он и есть проходной… Я внятен?
— А что же это тогда за «девятка»?
— А это очень даже хорошая «девятка». «Контрнаблюдение» называется.
— Так это твой человек?
— Мой. Он за тобой немного поездит. Ладно? Ты сейчас где?
— На Маяковке.
— Какие планы?
— Хочу заехать к жене — о дочери поговорить.
— А что такое?
— Из института отчислили…
— Худо. Знаешь, что я тебя попрошу? Когда будешь с Тоней разговаривать, понаблюдай. Может, что-то тебе в ней странным покажется…
— Ты думаешь? Нет, исключено!
— Исключать нельзя ничего. Ты же сказал, что вы еще не развелись и фирма на нее оформлена.
— Она в этом ничего не понимает.
— Но ты все-таки понаблюдай!
— Хорошо, понаблюдаю. Слушай, я тебя еще хотел спросить…
— Про Эльвиру?
— Ну ты догадливый.
— Это не я догадливый, это мы, мужики, все одинаковые.
— Узнал про нее что-нибудь?
— Узнал.
— Ну и что с ней?
— Ушла в монастырь.
— Хорош издеваться! Я же серьезно.
— И я серьезно. Где-то под Серпуховом есть женский монастырь. Там она. Уже давно…
Тоня открыла дверь и несколько мгновений смотрела на Свирельникова как на случайного мужчину, позвонившего не в ту квартиру. Волосы она остригла и покрасила в золотистый цвет. Лицо светилось косметической свежестью, глаза лучились. Она вдруг напомнила Михаилу Дмитриевичу прежнюю юную студентку филфака, которой он страстно добивался когда-то, мучаясь надеждами и погибая от разочарований.
— Ну что ты стесняешься? Проходи! — пригласила она, словно наконец узнав его.
— Я не стесняюсь! Мне нужно с тобой серьезно поговорить!
— Серьезно?
— Да!
— Поговорим. Поставлю курицу — и поговорим! — спокойно сказала Тоня и, повернувшись, отправилась на кухню праздничной женской походкой.
На ней был бело-розовый спортивный костюм, загадочно обтягивающий тяжелые бедра. Эта обширность ниже талии отличала ее смолоду, и она с самокритичным юмором говорила, что среди других женщин всегда выделяется «ягодиц необщим выраженьем».
Познакомились они при обстоятельствах необыкновенных и даже забавных. На четвертом курсе зимой Свирельников, как всегда, приехал на каникулы к родителям: отсыпался, отъедался и листал телефонную книжку в рассуждении, какой бы из знакомых девушек позвонить. Невинности он лишился еще в свой первый ленинградский год во время вылазки в женское общежитие трикотажной фабрики «Красное знамя». Из казармы туда можно было перебраться, не выходя на улицу, по крыше и балконам. Небезопасный этот путь назывался «тропа Хо Ши Мина».
