— Именно поэтому я и иду на собрание! — совершенно искренне обиделся на такое недоверие Башмаков.
— Ты не обманываешь?
— Не приучен.
— Жаль. Рома сегодня вечером на занятиях…
Катя, подавленная, сидела на диване, а перед ней на плечиках, прицепленных к открытой дверце гардероба, висел мужнин пиджак.
— Имею сообщить тебе стратегическую информацию… — многозначительно начал Олег Трудович.
— Я тоже.
— Хорошо. Но я первый.
— Уступи место женщине!
— Уступаю.
— Тунеядыч, — ласково спросила она, — ты что — научился пришивать пуговицы?
— Какие пуговицы?
— Вот эти! — Катя впилась в мужа взором следователя по особо важным делам.
— А в чем дело?
— А в том, что я всегда обматываю нитку под пуговицей. Эти две пуговицы не обмотаны. Может быть, ты наконец познакомишь меня со своей пассией — я научу ее пришивать пуговицы!
— Чушь! — отмел Башмаков, вспомнив, как недавно Нина Андреевна действительно что-то делала с его пиджаком, пока он належивал силы, чтобы отправиться домой. — Чушь и клевета!
— Твоя версия?
— Моя? М-м… Очень просто: у нас была немецкая делегация. Одна наша лабораторная девушка, ты ее не знаешь, заметила, что у меня пуговицы болтаются, и срочно пришила. Интересовалась, между прочим, куда смотрит моя жена.
— Врешь!
— Ваши подозрения мне странны!
— А вашу лабораторную рукодельницу зовут случайно не Нина Андреевна?
— Случайно — нет. Мы на дачу завтра едем?
— Мы едем в суд — разводиться!
— Отлично. Еще вопросы есть?
— Есть. Ты знаешь, что у тех, кто врет, вырастают рога?
— Читал! — рявкнул Башмаков, подошел к пиджаку, вырвал обе пуговицы с мясом и швырнул на пол.
В тот день Катя легла спать отдельно, на Дашкиной кровати, но сквозь сон Башмаков подглядел, как жена прокралась в комнату, шарила в поисках закатившихся пуговиц, нашла и унесла вместе с пиджаком на кухню. А утром она растолкала его:
— Тунеядыч, проснись же! Вот — открытка… Открытка пришла!
— Из суда присылают не открытки, а повестки.
— Балда! Открытка на машину!!!
— Именно эту информацию я тебе и хотел вчера сообщить. — Голос Башмакова из-за утренней хрипотцы прозвучал особенно сурово.
— А делегация была из ГДР или из ФРГ?
— А черт их разберет. Они же вроде объединяются…
— Прости! Я была вчера не права…
Дашка как раз гостила у бабушки, и они, быстро, но полноценно помирившись, помчались к Катиным родителям, суетливо заняли у тестя недостающую тысячу, а потом на такси — не дай бог хорошие цвета кончатся! — помчались на Варшавку в автомобильный магазин. Толпа в магазине была чудовищная, словно в аэропорту, из которого по метеоусловиям уже несколько дней никто не может улететь. Открытки были у всех. Велся специальный список, утром и вечером устраивали переклички. Народ периодически обмирал от слуха, будто со дня на день машины подорожают в два раза или же — а это еще хуже! — начнется обмен денег, потому что Горбачев под давлением демократов дал указание срочно убрать Ленина с купюр… Перепуганная Катя позвонила даже одному родителю, работавшему в Минфине, и тот ее успокоил. Другой родитель, большой начальник, организовал звонок директору магазина, чтобы можно было получить автомобиль, минуя дурацкий список. И вот в конце концов продавец — человек со скорбно-равнодушным лицом (будто выдает он не новенькие автомобили счастливчикам, а урны с прахом усопших) — спросил у замершей от восторга Кати:
— Цвет какой хотите?
— Мокрый асфальт! — прошептала она.
Он посмотрел на нее так, словно вместо одной урны с прахом от него потребовали к выдаче две.
— Не в европах…
— А какой есть?
— Цвета детской неожиданности и цвета блюющего кузнечика.
— Я серьезно! — взмолилась Катя.
— Разве я похож на Жванецкого? — пожал плечами продавец.
Башмаков слушал весь этот диалог, едва сдерживая вековую ненависть бесправного потребителя к обнаглевшему сатрапу прилавка. И все-таки наконец не сдержался:
— А если… э-э… поискать. Мы будем… хм… благодарны!
Продавец посмотрел на них долгим и печальным взглядом человека, причастного к сакральным тайнам советской торговли, и куда-то ушел. Вернулся он через четверть часа и сообщил угрюмо:
— «Кофе с молоком». Но без бокового зеркала и с разбитой фарой. Двести.
— Берем! Но нам надо съездить еще за деньгами. Мы скоро!
Когда они примчались к Каракозину, тот собирался на халтуру — укладывал в большой рюкзак рулон дерматина и инструменты. Принцесса, вышедшая узнать, кто пришел, была одета в шелковый китайский халат, тонко перехваченный у талии, и намакияжена как для посольского приема. Их сын, Андрон, носился по квартире, изображая, а точнее, являясь в этот момент стратегическим бомбардировщиком. Джедай подобрал с пола тапочку и бросил в мальчика, нарочно промахнувшись.
— Ракета прошла справа! — скрипучим диспетчерским голосом констатировал Андрон.
— И так целый день, — нежно сообщил Каракозин. — Приземляется, только когда «Спокойной ночи, малыши» показывают. Атомный мальчик.
— Весь в отца, — добавила Принцесса с неуловимым оттенком какой-то генетической неприязни к мужу.
