Известный белорусский писатель Иван Шамякин, автор романов «Глубокое течение», «В добрый час», «Криницы» и «Сердце на ладони», закончил цикл повестей под общим названием «Тревожное счастье». В этот цикл входят повести «Неповторимая весна», «Ночные зарницы», «Огонь и снег», «Поиски встречи» и «Мост».…Неповторимой, счастливой и радостной была предвоенная весна для фельдшера Саши Трояновой и студента Петра Шапетовича. Они стали мужем и женой. А потом Петро ушел в Красную Армию, а Саша с грудным ребенком вынуждена была остаться на оккупированной врагом территории. Она спасла жизнь близкого ей человека, учителя, комиссара партизанского отряда Лялькевича, тяжело раненного в бою. Выдав его за своего мужа — Петра в деревне не знали, — она вылечила его и помогла ему вернуться в строй. В повестях «Ночные зарницы», «Огонь и снег», «Поиски встречи» автор развертывает картины всенародной борьбы с гитлеровцами на фронте и в тылу врага. А в повести «Мост» мы встречаемся с героями книги уже в первую мирную весну. Автор рисует мужество и красоту, советских юношей и девушек, показывает богатство их духовного мира, святость дружбы, верность любви.
Петро «проголосовал». Машина не остановилась: вероятно, вид его не произвел на шофера надлежащего впечатления, но сам путник думал о себе иначе: в восемнадцать лет он был до краев переполнен самыми радужными надеждами и мечтами, без гонора и зазнайства считал, что он человек интересный и одет для своего студенческого положения прилично, и потому имеет право на внимание. Однако он не обиделся и не возмутился, хотя и не первый водитель так безучастно проехал мимо. Проводив взглядом машину, он опять с наслаждением растянулся на придорожной скамейке в тени сосен, положив голову на свой потертый клеенчатый портфель, переполненный, как и голова студента, мечтами. Но в портфеле они лежали в виде дневников, где добрая половина событий была выдумана, и в виде стихов — наивных, но искренних, потому что все они посвящались ей.
Петро лежал на спине и смотрел в бездонную синеву августовского неба. Он думал о Саше. Иногда бывает трудно представить себе дорогие черты близкого человека, если очень хочешь это сделать. Но сегодня Саша представлялась ему так ясно, словно стояла рядом. Может, из-за этого он и не спешил добраться до места. Нет, он медлил и, сойдя с поезда, не бросился бежать тридцать километров пешком, как делал это позже по иной причине. В душе было то странное чувство, которое мы нередко переживаем, особенно в юности, когда вместе с сильным желанием, с непреодолимым стремлением скорее достигнуть цели в душу закрадывается тревога, неуверенность. Эту тревогу ощущал и Петро. Одно дело встречаться вечерами, говорить о высоких материях, целоваться в тихой улочке Гомеля и совсем другое — приехать к ней в гости, остановиться в доме, где живет и она. Три месяца они не виделись! Сколько утекло воды за это время! Он ездил на практику в далекий город, а она окончила фельдшерскую школу и поехала работать в ту деревню, куда ему надо как-нибудь добраться. Она уже самостоятельный человек, у нее новые знакомые — сколько в деревне учителей и других хлопцев! Горячее и неприятное чувство обожгло грудь — страшное, хоть и безосновательное, чувство ревности. Почему два ее письма были такими короткими? «Прости, нет свободной минутки!» Сдавала экзамены — находила время писать письма на нескольких страницах. А тут, в деревне, вдруг не хватает времени, словно на ее участке все сплошь больные. Правда, в последнем письме она сама пригласила его приехать в гости. Но какое приглашение! Одна фраза в конце, словно между прочим, ради приличия. Вероятно, надеялась, что он не решится приехать. Петро от таких мыслей даже вскочил и забегал вокруг скамейки. Он стал думать о той неслыханно страшной мести, которую он совершит, если — не приведи бог! — она изменит ему. Немного успокоившись, он лег опять. Перед глазами тихо раскачивались ветки сосен. Над самым ухом пронзительно закричал паровоз — рядом прошел товарный состав. Петро улыбнулся: страхи пропали, он опять видел ее глаза, голубые и ласковые, почувствовал на губах тепло ее поцелуев. Нет, она хорошая, добрая, и она любит его искренне.
Его вывели из оцепенения голоса и смех. Несколько женщин с корзинками, бидонами и туфлями в руках возвращались из города и сели отдохнуть под соснами.
— Тетки! До Холмеч далеко?
Петро хитро спрашивал о расстоянии до соседнего местечка, боясь встретить людей из той деревни, где работает она, его Саша, потому что такие люди обязательно стали бы допытываться, к кому он едет. Вопрос он задал просто так, для забавы, потому что давно уже узнал у словоохотливого стрелочника, сколько километров до Холмеч, и не только до Холмеч, но и до каждой деревни по этой дороге.
— До вечера пролежишь — ближе будешь, — засмеялась одна из женщин.
— Видать, домой так спешит. А мать ждет не дождется, — с упреком сказала старуха.
Вероятно, они видели его на этой скамейке, когда еще в город ехали, потому что самая молодая опять пошутила:
— К невесте небось давно бы пешком добежал.
Слова ее задели парня, ему стало стыдно. Он взял портфель и отошел в сторону, чтоб не слышать их смеха и шуток. Вскоре подъехал грузовик, и женщины, загремев бидонами, начали шумно залезать в кузов. Петро спросил у шофера, можно ли подъехать и ему.
— Пять рублей, — потребовал толстый краснолицый человек, больше похожий на директора маслозавода, чем на шофера.
Для студента, в чьем кармане лежала всего одна десятка, это было дорого. Он едко сказал краснолицему водителю:
— Благодарю за милость, — и пошел назад, к переезду.
Женщинам, видно, стало его жалко. Они что-то сказали шоферу и крикнули парню:
— Иди садись! Чего там! Может, посватаешься к нашим девчатам.
Шофер тоже окликнул:
— Эй, ты! На гоноре далеко не уедешь! Садись! Подвезу.
Петро не оглянулся. Когда же машина тронулась и пыль немного осела, он повернулся и зашагал вслед за ней — туда, где кончался небольшой сосняк и открывалось широкое поле.
