– Так, – Савчук вытянул вперед сильные с кривинкой ноги и хлопнул себя по ляжкам. – Хочу играть, капитан! Хватит дурочку валять. Доигрались, сами себя за решетку посадили. Никто другой – сами. – Он обвел пустым, равнодушным взглядом подвал. – Легким испугом еще отделались. За твоих запасных, капитан, головы могли полететь. Свободно! Всех топишь, командуешь всеми. – Он обронил презрительно: – Хозяин!
– Я тебе не хозяин, – заметил Соколовский. – Ты к своему хозяину сходи, может, он тебя и поставит в команду. Хоть в похоронную! Только не к нам.
Савчук мрачно поднялся с табуретки, сунул руки поглубже в карманы и подошел к койке Павлика.
У изголовья желтел приклеенный к стене июньский билет 1941 года на стадион «Динамо».
– Это что? – поинтересовался Савчук. Павлик объяснил.
Не сводя с Павлика глаз, Савчук отошел к койке, на которой мрачно ссутулился Седой.
– Знаешь пацана? – спросил Савчук со значением.
– Ты и сам видел его, он на тренировки ходит.
– Жиденок! – шепнул Савчук. – Точно! – Ноздри его раздались и затрепетали. – Ты что же, не видишь? Глаза! Ты глаза смотри, пока с него штаны не содрали. Скорбь мировая в глазах.
– А чего ему веселиться? – Седой страдальчески поморщился. – У него родные погибли.
Савчук сглотнул слюну.
– Ты присмотрись. В нужник сходи с ним… А? – Седой подавленно молчал. – У меня на них нюх, меня не обманешь.
Савчук поднялся как завороженный, вернулся к Павлику, уставился в его грустные, с косинкой глаза.
– Ну, здоров, Павлик… Будем знакомы: Савчук.
Руку пожал с нарочитой силой и встретил уверенное, мужское пожатие.
– На два слова, Сокол, – бесцеремонно сказал он. – Потолковать надо.
– Тут все свои, – ответил Соколовский.
– А что я тебе сделаю? Давай.
– Ладно.
Они отошли в дальний угол.
– Значит, кто угодно, только бы не Савчук? Встречныйпоперечный – да? Этот… еврейчик – да?
– Это ты брось, Савчук.
– Обидно! Можешь ты понять? Я к вам с открытой душой. Слушай! – оживился он. – А если Седой откажется? Если он сам откажется?
– Он в защите очень на месте: надо, чтоб играл.
– Седой – трус! Его из-за угла мешком стукнули. Подведет он вас.
– Ты же и привел его: зачем водишь таких?
– Я ему не нянька: я с ним договорюсь.
– Нет, – сказал Соколовский. – С товарищем нельзя поступать по-свински.
– Кому он товарищ?
– Тебе.
Савчук не сразу нашелся, что на это ответить, и Соколовский спросил в упор:
– Послушай, ты почему так рвешься к нам? Что это тебе приспичило играть?
– А вы? А все вы?
– Мы не очень набивались.
– А я рвусь! – вскипел Савчук. – Я и до войны хотел – так разве пробьешься. Не прижимали тебя эти, комиссарчики, – сказал Савчук с обидой, – ты и ходишь по земле святым. У них даже в футбол одни комсомольцы играли. Дерьмо, мазила, копейки в базарный день не стоит, но – комсомолец, активист, открывай семафор! Куда хочешь – в институт, так в институт. А я чувствую в себе силу, что же мне от мечты отказаться? – Соколовский не отвечал. – Я с любого положения, знаешь, как по воротам пробью.
Соколовский задумчиво посмотрел на него и сказал, будто еще раз проверяя по памяти состав команды:
– Вот так: Дугин на воротах, в защите Лемешко, он, пожалуй, центральным будет стоять, с ним Седой, Архипов, Фокин и Григорий! Это защита. В нападении – я, на правом краю – Скачко, на левом – Таратута, связки – Павлик и матрос. Одиннадцать, как ни считай. Придется тебе подождать, – сказал он, призывая на помощь всю свою выдержку. – Мы же не один матч сыграем, еще и на гастроли поедем, за кордон…
– Ладно, – смирился Савчук. – А запасным?
– Не дешеви. Жди! Придет время – позовем. И тебя позовем. А пока, хочешь, пиши. Вынимай блокнот и пиши, ты – журналист, собственный корреспондент.
– Без тебя знаю, чего мне делать! – огрызнулся Савчук и, повернувшись, не прощаясь покинул подвал.
Потянулись однообразные дни. Близким футболистов разрешали на короткое время приходить к ним: после работы прибегала Саша, была мать Дугина, убитые горем родители Таратуты. Грачев не появлялся, и Соколовский не ждал его.
В этот день Саша решила вынести из цеха еще один кусок сатина. С самого утра она была неспокойна, но не в страхе за себя, а в неясной, томившей душу тревоге. В подвале у Миши она изо всех сил старалась казаться веселой и бестревожной, хотя их вторичная разлука тяжело отозвалась на ней. Разлука эта была как предвестье беды, как сигнал, что ничто не миновало, жизнь не устроилась нисколько и они несвободны, как были несвободны и раньше. Горестные предчувствия одолевали Сашу. Она осунулась, над верхней губой резче обозначились темные волоски, глаза, чуть близорукие, часто в ' оцепенении останавливались на случайных, ничего не значивших для нее предметах.
Но поверх тревог она была полна неделей, прожитой с Мишей: шорохами, движениями ветра, свободно влетавшего к ним в комнату, звуками его голоса.
Отработав смену, они с Полиной заперлись в уборной, чтобы получше упрятать кусок сатина, второпях сунутый Сашей за пазуху.
