На такие случаи у команды уже выработалось правило: «катай мяч, не обращай внимания…» Они возобновили обычную тренировку: Соколовский прорвался с мячом, пошел прямо на Дугина, но тот, вместо того чтобы в броске снять мяч с ноги Соколовского – такая возможность еще была, а Дугину хорошо давались эти броски, – испуганно замер в воротах.
Соколовский обернулся.
К ним через все поле приближалась группа немцев. Впереди, сунув небрежно руки в карманы, шагал Кирилл. Казалось, что он, именно он ведет за собой немцев – обер-лейтенанта Хейнца, Цобеля, автоматчиков и тучного доктора Майера, памятного Соколовскому, странного больничного посетителя Глеба Ивановича Кондратенко. Доктору трудно было поспеть за всеми, и он заметно отставал. Мятвос шел деловой походкой, чуть наклонившись вперед, он был бос, в истерзанных, словно их рвали овчарки, штанах. Рубахи на нем не было – тело поражало худобой. Лицо Кирилла еще больше почернело: толстогубый, темнолицый, с кожей, туго обтянувшей лоб, подбородок и скулы, он напоминал негра. Кирилл улыбался редкозубой, не то застенчивой, не то нахальной улыбкой.
Когда он был уже в десяти шагах от товарищей, Хейнц скомандовал:
– Стой!
Кирилл не послушался – он шел вперед приподняв плечи, словно чувствуя направленный в спину пистолет.
– Стой! Собака!… -закричал Хейнц.
– А-а! Иди ты! – Кирилл выругался. Он не прятал злорадства, черной, бесшабашной удали, будто хотел только, чтобы ею прониклись и другие. – Хрен он мне теперь сделает! Больше раза не убьет! – Но зрачки его возбужденно вздрагивали – видно, и ему не просто было идти не оборачиваясь на крики. – Не вышло, – объявил он парням, – взяли меня, сволочи. Не серчайте, ребята.
Кирилл махнул рукой: мол, пропади все оно пропадом! Прежде чем его по приказу Хейнца схватили и поволокли солдаты, он с поразительной отчетливостью увидел перед собой всех товарищей, каждого в отдельности, и, задержась на Седом, сказал строго:
– Будь человеком, слышь, Седой! Тебе говорю: не дрожи ты. Не гнись перед ними.
Седой молчал.
Все услышали, как свистяще-тяжело дышит подоспевший немецкий доктор.
– Господин Цобель! – Соколовский бросился к рыжему. – Верните его в команду. Он нужен нам, без него мы толком не сыграем. Объясните им.
– Какой точно место он держал в поле? – спросил Цобель.
– В нападении, господин Цобель, – обнадежился Соколовский. – И в нападении, и в защите. Правый хавбек.
– Мы будем держать точный порядок! – Цобель криво улыбнулся и стал отмеривать шагами расстояние до того места, где к началу игры полагалось располагаться правому полусреднему. Солдат воткнул флажок в землю там, где остановился Цобель.
– Есть приказ коменданта, – сказал Цобель. – Он, как это говорят?… Tod! Немножно не живой на этот свет.
– Мы не станем играть без него! – закричал Дугин. – Не будем!
– О, это не надо сказать громко, – попросил Цобель незлобиво. – Это плохой слово… Саботаж! Саботаж! Тогда все tod!
Кирилла вели к флажку. Он шел твердо, не покачиваясь, как обычно, руки снова вдвинуты в карманы. У флажка он остановился и снова повернулся к товарищам.
– Ему оказан честь, – сказал Цобель торжественно. – Tod im Stadion! Alles in Ordnung, ich habe den Arzt geholt[31].
И Соколовский с пронзительной ясностью понял, что Цобель – тупица, кретин, самовлюбленное ничтожество, – он трудился до седьмого пота, организуя эту казнь согласно своим представлениям о чести и человеческом достоинстве.
– Товарищи! Прощайте! – крикнул Кирилл. – Ни черта они с нами не сделают! – Облегчая душу, он яростно выругался и крикнул: – Стреляйте!…
Когда ударила очередь, Кирилл странно подпрыгнул, дернулся всем телом, будто залп на миг оторвал его от земли, и упал головой вперед, разметав руки.
К нему двинулся доктор Майер, гневно притопывая ногой и думая, что все это – варварство, преступная жестокость, за которую придется отвечать нации, и дай господь, чтобы именно его, доктора Майера, не было в живых, когда настанет этот судный день на земле. Человек, лежащий на траве, был безразличен доктору, но принципы, принципы, принципы – вот что было глубоко задето в нем.
С гибелью матроса в команде открылась брешь. Они потеряли хорошего нападающего и остались вдесятером. Цобеля уже не попросишь о замене, о новых людях – Соколовский ведь уверял его, что запасные явятся, не могут не явиться! Хоть в день матча, а придут. И Савчук не терял надежды, ждал своей удачи, счастливой минуты, и нельзя предоставить ему возможность попасть в команду. А для Цобеля Савчук – одиннадцатый.
За день до матча Полина привела в подвал нового футболиста – коренастого бритоголового парня. Часовые по обыкновению обыскали его – нет ли оружия? – и пропустили вниз, как брата Ивана Лемешко. Оторопевший Лемешко на всякий случай (за футболистами наблюдали через глазок двери) мял его в своих медвежьих объятиях. По паспорту парень оказался действительно Петром Лемешко.
