Наконец, Скачко подошел к нему:
– Чего ты испугался? Чего? Тысячу лет жить хочешь?
– Хочу, – признался Седой. – Не тысячу, немного… но жить. Жить!
– Ты!… – Миша выругался. – Я бы тебя убил там, на поле! Седой мучительно улыбнулся.
– Трус! – закричал Скачко. – Ты на него посмотри! – Он кивнул на Павлика. – Мальчик, а как держится! Он что – хуже тебя? Нажился на свете?
– Миша! – Павлик с усилием повернул голову и попросил: – Не мучай его, он будет играть. Все у него пройдет, он хорошо будет играть. Он же понимает – теперь вам вдесятером…
Но унять Скачко было не просто.
– Кирилла вспомни, гад! Седой виновато пожал плечами.
– Значит, ты лучше всех! Посмотри на себя, ты уже старик. Не живешь, и так не живешь.
– Я боюсь, – сказал Седой. – Люди сошли с ума. Ты разве не видишь? Я буду играть, буду, – повторил он покорно, – но ты знай, Миша, люди сошли с ума.
Седой откинулся к стенке и замер в гнетущей неподвижности, закрыв глаза. Скачко пригляделся к нему, недоумевая и заново проникаясь злостью, потом махнул рукой и отошел. Петр озабоченно осматривал ногу Павлика.
– Доктора надо бы.
Павлик вспомнил: Грачев обещал прийти на матч.
– Геннадий Иванович где-то здесь, – сказал он. – Грачев. Полина ушла на поиски.
Соколовский использовал оставшиеся минуты для подготовки ко второму тайму. О первой половине говорить нечего, все ясно: Седой, конечно, крепко подвел команду, этого гола могло не быть, пусть он учтет, времени еще много, надо прийти в себя. Защитный вариант с «Легионом Кондор» исключен: играть наступательно – длинные передачи, скорость, прорывы, немцы тяжеловаты, из этого надо выжать все.
В пример он поставил Павлика, Дугина и Петра – только мобилизовав волю и энергию, можно чего-то добиться. Иначе не выиграть. Цобель подсуживает, дальше, надо думать, будет хуже.
Пришел Грачев. Полина не нашла его в толпе, он явился сам, заметив, что Лемешко и Григорий вынесли Павлика на руках.
Грачев держал себя с Павликом как с маленьким, гладил его шевелюру и с нежной укоризной приговаривал:
– Ах, Павлуша, Павлуша, разве это дело для тебя, интеллигентного юноши, тягаться с буйволами, с беспардонным хамьем.
– Геннадий Иванович! – сконфуженно шептал Павлик. – Я не маленький…
Разув неповрежденную ногу Павлика, Грачев сжал в ладони его тонкие пальцы.
– Холодные, – сказал он, – а эта нога горит!…
Он беспомощно огляделся и, заметив Мишу Скачко, бросился вдруг к нему.
– У меня для вас, Миша, новость, счастливая новость: Зина жива! Миша сразу не понял: сколько стоит мир, еще никто не сообщал радостных известий с таким мрачным видом.
– Ваша сестра жива!
На глазах Грачева показались слезы.
– Почему же вы плачете?
– Старею.
– Хотите меня успокоить? – Миша не поверил. – Чтобы мне играть было легче, да?
– Клянусь памятью жены! – воскликнул Грачев. – Зина жива.
– Откуда вы знаете?
– Оттуда вернулась женщина, представьте, вернулась – бывает и так. Привезла привет, и письмо есть, его принесут мне.
Грачев был привычно сдержан, и теперь, когда он солгал Мише, тот поверил ему. Письмо от Зины уже лежало в кармане Грачева, он не хотел отдавать его Мише до конца матча. Скачко заметался по раздевалке, его обнимали, похлопывали дружески по спине, пока, наконец, он снова не наткнулся на Седого.
– Ох, и псих же ты! – накинулся на него Миша. – Ну, чего тебя трясет? – повторил он свои неотвязный вопрос, на этот раз без озлобления, прощающе.
Вернулась Полина с ведром воды и кружкой.
Следом в дверях показалась высокая фигура Рязанцева. Он шагнул в раздевалку деревянно, принужденно, будто выполняя обременительную обязанность.
Все замолчали.
Скачко жадно выпил кружку воды, снова зачерпнул немного и протянул Седому; тот покачал головой.
– Год уже настоящего чая не пил, такого, чтобы аромат в нос ударял, – сказал Седой грустно и, видя, что Скачко снова прикладывается к кружке, задержал его руку. – Хватит, играть трудно будет.
Может, Скачко и послушался бы Седого, если бы не вмешался Рязанцев.
– Верно, – заметил он. – Вам тяжело будет, Миша.
Скачко демонстративно выпил. Рязанцев почувствовал себя совсем неловко. Он запоздало и неуверенно кивнул футболистам, всем сразу. Молчание становилось тягостным.
– Вы хорошо играли, – сказал Рязанцев. – Удивительно, до чего хорошо: так редко удается понять друг друга в короткий срок…
Соколовский испытующе смотрел на инженера. «Думает, задабриваю, – пронеслось в голове у Рязанцева, – вроде извиняюсь, явился со своими резонами…»
Голос его стал строже, суше:
– Избегайте защитного варианта – это безнадежно. Верный проигрыш. И Скачко не должен надолго уходить в защиту; пусть даже забьют, вы ответите тем же. Шанс только в атаке, другой возможности нет – однажды можно сделать и невозможное… – Он осекся, смутившись: ведь все это словно в упрек ему самому, его ведь и просили о невозможном, а он отказался, по какому праву он теперь поучает их? Но все молчали, и Рязанцев продолжал: – И вы, – обратился он к Петру, – посмелее атакуйте. Не давайте им передышки. А юноша выше всех похвал. – Он вдруг забыл его имя. – Отличная интуиция. Он еще покажет себя.
