— Пожалуйста. Судя по голосу, это вы звонили мне час назад?
— Совершенно верно.
Муравьев улыбнулся, а глаза уже обшаривали прихожую, фиксируя в ней каждую мелочь, каждый предмет.
— Проходите, — хозяйка рукой указала на полуоткрытую дверь в глубине прихожей. — Я одна.
— Если вы не возражаете, то я своего товарища здесь оставлю. У меня к вам, Валентина Сергеевна, дело деликатное.
— Ах, так. А я действительно подумала, что вы из милиции, товарищ майор.
Игорь никогда не был в таком звании. Он именовался оперуполномоченным МУРа и, как работник центрального аппарата, носил две шпалы в милицейских петлицах, то есть то же самое, что и майор РККА. Но ему нравилось, когда его называли воинским званием.
Они вошли в комнату, и Игорь, продолжая начатую игру, улыбаясь самой обворожительной из всех своих улыбок, спросил:
— А вы когда видели Григория Яковлевича?
— Вот что, дорогой товарищ, покажите-ка документы.
Игры не получилось. Муравьев вздохнул и достал удостоверение. Попова прочитала его внимательно, опустилась на диван, показала рукой на кресло, приглашая гостя сесть.
— Непонятно, — в голосе ее Игорь уловил нотки раздражения, — совсем непонятно, такая серьезная организация и такие… мальчишеские шутки. Как понимать прикажете?
— Действительно, нехорошо получилось, — сознался Игорь, — но, я думаю, Валентина Сергеевна, вы меня поймете. Нам очень нужно знать, где Шантрель.
Говоря столь откровенно, Игорь очень рисковал; если Попова действительно связана с Шантрелем, то она немедленно поняла бы, что в угрозыске ничего не знают, и попыталась еще больше запутать следы. Но почему-то Игорь поверил ей. Поверил этой комнате, обставленной просто, но со вкусом, поверил веселым натюрмортам на стенах, а главное — большой фотографии на стене. С портрета смотрел мужчина в форме лейтенанта, серьезно сдвинув густые брови, словно взглядом этим полностью отрицал, что в его доме может произойти что-то нечестное, противозаконное.
— Я видела Шантреля неделю назад, ну дней пять. Я точно не помню, — хозяйка удобнее устроилась на диване. — Он у меня вызывал странное чувство…
— Какое?
— Брезгливости, что ли, и жалости одновременно. Он был какой-то неестественный. Мне говорили, что у него горе, семья пропала без вести, а я этому не верила. У него глаза масленые, всегда противные очень. Я к нему как-то подошла и спрашиваю: вы, мол, в Минском комбинате не знали мою подругу художницу Стасю Шкляревскую? Он говорит: конечно, знал. Я начала с ним о Минске говорить, я там работала, а он ни одной улицы не знает. Потом все за виски хватался: мол, извините, контузия, помню плохо.
— Это очень интересно, то, что вы о Минске рассказываете, — Игорь весь подался вперед. — Ну, а еще что-нибудь?
— Он действительно оказался сволочью?
— Вроде бы. Кончим следствие, точно скажу.
— Так вы скажите, в чем его подозревают, или это нельзя говорить?
— Вам, я думаю, можно. Подозреваем в грязных махинациях с ценностями и продовольствием.
— Это очень похоже. Очень. Он мне несколько раз продукты предлагал. Говорил, что ему, мол, их родственники привозят. А один раз в компанию звал. В апреле. Пойдемте, говорит, пасху праздновать.
— А куда звал, адрес, может быть, помните?
— Говорил, что к друзьям, где-то в районе станции метро «Кировская».
— Да, не слишком точный адрес.
— Знала бы — спросила.
— Я понимаю.
— А вы, кстати, товарища вашего позовите, что ему в коридоре-то сидеть. Я чай сейчас поставлю.
— В другой раз, Валентина Сергеевна. Как-нибудь потом, обязательно, — Игорь встал, надел фуражку. — Ну, извините нас за беспокойство: как говорится, служба.
— Жаль, что не могла толком помочь вам.
— Нет, вы нам с Минском оказали услугу.
— Тогда очень рада.
На улице Белов спросил Игоря:
— Ну как?
— Глухо. Правда, кое-что интересно. Вот, например: Шантрель приехал из Минска, жил там, работал, ценности из Ювелирторга привез, а города не знает. Как ты думаешь, что это означает? Вот и я не знаю.
Они шли по Тверскому бульвару, который, кажется, был таким же, как и до войны. Это было удивительно. Так же на лавочках сидели старики с газетами, старушки что-то вязали, дети играли в траве.
— Я из университета домой по этому бульвару каждый день ходил, — внезапно прервал молчание Белов. — Здесь было все так же, как сейчас. Будто войны и в помине нет.
— К сожалению, есть, — Игорь посмотрел по сторонам. — Вон она, видишь?
Между деревьями, словно глубокий шрам, изгибалась траншея-щель, слегка прикрытая дерном. Чуть подальше была вторая. Да, война добралась и сюда, до этих мирных уголков, до этой тишины, запаха липы, яркой майской листвы.
Когда-то давно он читал о том, что человеческая жизнь похожа на полосатый матрас: узкие полосы — удачи, широкие — неприятности. Прочтя эти строки, а был тогда Данилов совсем молодым, шестнадцатилетним реалистом, он наглядно представил мир, расчерченный по этому принципу. Потом, естественно, забыл о прочитанном, но, работая в уголовном розыске, все чаще приходил к выводу, что не так уж не прав оказался тот самый литератор, написавший в журнале «Нива» за 1912 год уголовный роман «Золотая паутина».
