Княгиня была очень толста. Она шумно дышала, при этом необъятный её бюст заметно колыхался. Она тотчас согласилась послать людей на проезжий тракт выяснить, сохранено ли сообщение с Москвой.
Как давно не читал он газет! У княгини были «Московские ведомости» лишь недельной давности, и он узнал о благополучном разрешении эрцгерцогини Софии от бремени, о смерти 150-летней женщины, о том, что холера пришла в Москву и там государь.
Вернулись
Оставили город? Где же Натали? В Москве или Гончаровы благополучно находятся в своей деревне?
Нужно, нужно было возвращаться!.. Однако пришлось остаться в Болдине.
Перед мысленным взором вспыхивал прелестный образ.
— Что вы читаете? — спросил он однажды.
— Прочла «Юрия Милославского», — краснея, ответила она.
— Конечно же сейчас все читают Загоскина[417].
— Ах, это так чудесно, что Анастасья, дочь боярина Шелонского, из невесты не любимого ею поляка вдруг сделалась женой Юрия Милославского. — Она была рада, что Пушкин нашёл доступную ей тему для разговора. — Ах, какая неожиданная их встреча... Это венчание в церкви, когда ей угрожала смерть, — я плакала, читая.
— Но вы и сами, я вижу, немножко влюблены в Юрия Милославского, — пошутил Пушкин.
Натали снова покраснела.
— Он такой благородный, такой красивый... Когда старец снял с Милославского обет быть иноком, я тоже плакала... Они умерли в один и тот же день! — Несомненно она мечтала об идеальной любви.
— Они любили друг друга, — шепнул Пушкин.
И она смешалась от его шёпота и выражения глаз.
Письма, которые от неё приходили, проколоты были на почте во многих местах от холерного духа и окурены серой.
Он, стараясь развеселить её, написал: «Если что и может меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы; представьте себе насыпи с обеих сторон — ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью, — зато пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами».
Он представил, как расцветёт улыбка на её лице, как она засмеется тихим смехом, слегка вскинув голову, а глаза останутся удивлёнными, вопрошающими.
«...Что говорит дедушка?.. За Бабушку... дают лишь 7000 рублей». Он называл Бабушкой медную статую Екатерины II, хлопоты о которой поручил ему Афанасий Николаевич.
«...Ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен)».
Дожди. Серенькие тучи затянули небо, как бы подчёркивая унылый пейзаж осеннего увядания. Жёлто-серые поля постепенно спускались к руслу реки Пьяны, изредка прорезанные небольшими оврагами и ложбинами, в которых били ключи и журчали мелкие речки; полевые непроезжие дороги тёмными полосами уходили вдаль.
Потом дожди зарядили днём и ночью. Небо так набухло тучами, что под их тяжестью, казалось, низко опустилось и придавило полуразвалившийся барский дом, глухой сад и нищие деревеньки.
Он писал и писал, и представлялось, что он никогда не исчерпает себя до дна.
Чем были для него женщины? Они были детской грёзой, потом сгустком желаний, потом предметом восхищения и недоумения, грусти и веселья, полноты или пустоты бытия, поводом для признаний в стихах, скептических размышлений в строфах, циничных откровенностей в письмах — и всегда целью, ради которой стоило пожертвовать всем остальным. Они так много значили в его жизни, что, кажется, сами и составляли его жизнь.
Так простился он с той, которая дала ему самые светлые мгновения жизни, стала женским идеалом, которую он любил сначала по-земному, затем без надежд и желаний, пылкость порывов, богатство души и красоту которой воплотил в героинях своих поэм.
И с маленькой несчастливой Таланьей, так рано погибшей из-за беззаветной любви к нему, он тоже простился, но уже смятенно, мучительно, с горьким сознанием вины перед ней.
И с той, которая дала ему испить чашу горьких мук и возможность с ужасом заглянуть в приоткрывшуюся бездну собственной души, с Амалией Ризнич, он тоже простился.
