Он подходит к доске, небрежно стирает все написанное Леви, выписывает несколько строчек и размашисто подчеркивает результат.
Лицо Леви становится похожим на печеное яблоко, которое поздно вынули из духовки. Несколько минут он смотрит на доску.
– Спасибо, Кларенс… Я подумаю, что здесь можно сделать.
Сейчас Кларенс нанесет решающий удар. Настороженная тишина в аудитории.
– Самое лучшее, что вы можете сделать, – это не браться за работу, которая вам не под силу.
Нокаут.
…Он снова идет по улице. Раз, два, три; левой, левой; вдох, пауза, выдох, пауза.
Раз, два, три; вдох, пауза, выдох, пауза; раз, два, три; левой, левой.
– Олаф!
В дверях – сияющая, блистательная Эльза. До чего она хороша – юная Афродита, рожденная в растворе регенерационной ванны.
– Здравствуй, дорогая. – Это совсем не такой поцелуй, каким обычно обмениваются супруги в день бриллиантовой свадьбы.
– А ну, покажись. Ты великолепно выглядишь. Не пришлось бы мне нанимать телохранителей, чтобы защищать тебя от студенток.
– Чепуха! Имея такую жену…
– Пусти, ты мне растреплешь прическу.
Он идет по комнатам, перебирает книги в шкафу, рассматривает безделушки на Эльзином столике, с любопытством оглядывает мебель, стены. Все это так привычно и вместе с тем так незнакомо. Как будто видел когда-то во сне.
– Новое увлечение? – спрашивает он, глядя на фотографию юноши в мешковатом комбинезоне, стоящего у трапа ракеты.
В глазах Эльзы ужас.
– Олаф! Что ты говоришь?!
Кларенс пожимает плечами:
– Я не из тех, кто ревнует жен к их знакомым, но посуди сама… манера вешать над кроватью фотографии своих кавалеров может кому угодно показаться странной. И почему ты так на меня глядишь?
– Потому что… потому что это Генри… наш сын… Боже! Неужели ты ничего не помнишь?!
– Я все великолепно помню, но у нас никогда не было детей. Если ты хочешь, чтобы фотография все-таки красовалась здесь, то можно придумать что-нибудь более остроумное.
– О господи!!
– Не надо, милая. – Кларенс склонился над рыдающей женой. – Ладно, пусть висит, если тебе это нравится.
– Уйди! Ради бога, уйди, Олаф. Дай мне побыть одной, очень тебя прошу, уйди!
– Хорошо. Я буду в кабинете. Когда ты успокоишься, позови меня…
Празднично накрытый стол. Рядом с бутылкой старого вина – свадебный пирог. Два голубка из крема держат в клювах цифру «75».
– Посмотри, что я приготовила. Этому вину тоже семьдесят пять лет.
Слава богу, кажется, Эльза успокоилась. Но почему семьдесят пять?
– Очень мило, хотя и не вполне точно. Мне не семьдесят пять лет, а сто, да и тебе, насколько я помню, тоже.
Опять этот странный, встревоженный взгляд. Он отрезает большой кусок пирога и наливает в бокалы вино.
– За бессмертие!
Они чокаются.
– Мне бы хотелось, – говорит Кларенс, пережевывая пирог, – чтобы ты в этом году обязательно прошла инверсию. У тебя перегружен мозг. Поэтому ты выдумываешь несуществовавшие события, путаешь даты, излишне нервозна. Хочешь, я завтра позвоню Леруа? Это такая пустяковая операция.
– Олаф, – глаза Эльзы умоляют, ждут, приказывают, – сегодня двадцать третье августа, неужели ты не помнишь, что произошло семьдесят пять лет назад в этот день?
– Двадцать третьего августа? Кажется, в этот день я сдал последний экзамен. Ну конечно! Экзамен у Элгарта, три вопроса, первый…
– Перестань!!!
Эльза выбегает из комнаты, прижав платок к глазам.
«Да… – Кларенс налил себе еще вина. – Бедная Эльза! Во что бы то ни стало нужно завтра повезти ее к Леруа».
Когда Кларенс вошел в спальню, Эльза уже была в постели.
– Успокойся, дорогая. Право, из-за всего этого не стоило плакать. – Он обнял вздрагивающие плечи жены.
