— Когда же это было? — задумался Валентин Александрович. — В Киев он приезжал почти месяц назад. Заходил продать пару монет: неаполитанское джиглиато четырнадцатого века и прованский сол коронат девятого века. Я стиснул зубы и купил.
— А конфликты… э-э-э… — Сквира запнулся, мучительно подбирая слова.
Дзюба хитро прищурился.
— Вам еще не нашептали? — проворковал он. — Или вы меня проверяете?
Сквира сделал глоток из своей чашки. Кофе оказался на удивление вкусным. Похоже, действительно натуральный.
— О тех джиглиато и сол коронате мне по большому секрету сказал Гущенко, — начал объяснять Дзюба. — Он наткнулся на одного умника, из молодых и горячих. Гущенко поторговался и сбил цену. Сбил до грабительского уровня, буквально, до грабительского. Но и такой суммы у него не было. И он пошел ко мне. Конечно, а к кому же еще? В общем, в какой-то момент я получил и адрес молодого и горячего, и записку к нему от Гущенко. Приезжаю я туда, а там… — Дзюба сделал театральную паузу. — …А там сидит Орест. Уже предложил на четвертной больше и уже купил. Деньги перешли из рук в руки, ничего сделать нельзя.
— А Рева-то как узнал об этих монетах? — удивился капитан.
— Вынужден напомнить, что продавец был молодым и горячим. Не умел, несмышленыш, держать язык за зубами.
— Вы с Ревой поссорились? — понимающе кивнул Сквира.
— Пару слов друг другу сказали, — проурчал Дзюба. — Он даже крикнул мне, что ноги его отныне не будет на Дзюбинских раутах. Но не делайте поспешных выводов! Подобные вещи совершенно обыденны, часть профессии, так сказать. Мы все друг с другом периодически ссоримся, но точно так же быстро миримся — деваться-то некуда. С Орестом мы уже к вечеру снова стали друзьями. Он даже встречи назначал на мой следующий раут…Кстати, милости прошу! В семь вечера двадцать восьмого октября в моей студии!
— Ого! Вы настолько далеко планируете?
— Нет, просто подогнал свой раут под крупную нумизматическую выставку… — Валентин Александрович поерзал, устраиваясь в кресле поудобнее.
— И что же? — спросил Сквира. — Чем та история кончилась? Про Гущенко?
— Ничем. Через пару дней мы с Орестом договорились о новой цене, а потом я купил у него те монеты.
Володимир, фотоателье, 14:15.
— Я хотел бы поговорить с мастером, — сказал Северин Мирославович.
Девушка за столом оторвалась от своей книги и посмотрела на посетителя. Это юное создание с симпатичным лицом и большими карими глазами было окружено потоком света, лившегося из огромных витринных окон. Аура солнечных лучей оттеняла длинные темные волосы. Несколько великоватая волынская челюсть девушки показалась капитану скорее изюминкой, чем недостатком.
— А вам кто именно нужен? — приемщица качнула головой, и ее волосы пушистой копной закружились в воздухе. — Сейчас на смене Квасюк. Сурмило на халтуре… — Она бросила быстрый взгляд на Сквиру и поторопилась исправиться: — …на объектной съемке. — Последние слова она произнесла по-русски. Выяснилось, что у нее сильный «забужский», как его часто называли в Луцке, акцент. И акцент этот девушке тоже шел. — Сурмило до конца недели не будет, — перешла она опять на украинский, — а Квасюк есть. Позвать?
— Я сам, — Сквира перешагнул через какой-то толстый кабель, пересекавший комнату наискосок, и нырнул за черную занавеску.
Он оказался в пустом темном помещении. У противоположной стены белел большой экран, перед которым стояла табуретка. В центре располагались массивный фотоаппарат на треноге и с полдесятка осветительных ламп, сейчас выключенных.
— Есть кто живой? — крикнул Северин Мирославович.
— Здесь! — ответил приглушенный мужской голос откуда-то сбоку.
Сквира обернулся на звук и тут же заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под двери в углу. Капитан пошел на свет, повернул ручку. В этой комнате тоже не было окон. Единственная лампочка под потолком после сумрака студии ослепляла. У огромного стола, придвинутого вплотную к стене, сидел худощавый молодой мужчина в расстегнутом рабочем халате.
— Вы Квасюк? — спросил Сквира.
Парень развернулся на стуле и вскочил.
— Кто к Квасюку? — весело гаркнул он. Лицо его расплылось в широкой улыбке.
Симпатичный. Сангвиник и оптимист. Таких подполковник Чипейко любит…
— Капитан Сквира, — ответил следователь. — Я по поводу Ревы.
— Ого! — воскликнул фотограф. — Вот что значит наши доблестные органы! Элегантно, быстро, эффективно!
Квасюк сделал широкий жест в сторону стула, на котором только что сидел, сам присел на стол и слегка откинулся на стоявший у боковой стены приземистый деревянный шкаф с огромным количеством ящичков. Скорее всего, там хранились светочувствительные пластины и готовые отпечатки.
— Я фотографировал монеты Ореста Петровича. Часто бывал у него дома. Так что, если бы вы не пришли ко мне сегодня, завтра я сам бы к вам пошел… — Он рассмеялся.
Северин Мирославович кивнул.
— Вы фотографировали… э-э-э…
Квасюк решил, что вопрос задан, и заговорил, не ожидая, пока капитан закончит:
