— Были тут еще и галереи… И палисад, что бы это слово ни означало. Все это окружал ров, наполненный водой из реки. Вот и попробуй штурмовать город, если сначала нужно окунуться по пояс в жидкую грязь, потом вскарабкаться почти вертикально вверх под перекрестным огнем из башен, а затем еще и через этот пресловутый палисад перелезать. А из специально оставленных в валу пещер и ходов в самый неожиданный момент тебе в тыл могут выскочить защитники города. Рева пишет, что эти норы до сих пор сохранились…
— Да фигня все это, — буркнул Козинец. — Одна гаубица — и вперед. Или мортира…
— Ну, как скажете, — пожал плечами Сквира. — Поляки возвели этот вал на месте древних валов времен Киевской Руси, срытых по требованию монголо-татар. В промежутке между, так сказать, древним и вот этим валами здесь была каменная городская стена… — Он вытер руки куском оберточной бумаги. — Ну, черт с ним, с валом. Я в гостинице выписал имена тех, кто за последнюю неделю останавливался в городе. В Володимире же только одна гостиница?
— Одна, — ответил Козинец. — Да и она нам на фиг не нужна. Кто к нам приезжает? Если родаки или кореша, то они у людей спят. У тех, к кому приехали. Командировочные у нас не задерживаются — утром приперся, вечером отвалил…
— Я это заметил, — усмехнулся капитан. — Гостиница еще позавчера пустая стояла. Представляете? Я был единственным постояльцем! — Он вынул из внутреннего кармана пиджака вырванный из тетрадки листок. — Видите, в четверг выписался последний гость — Олевко С.Т. Он приехал в Володимир из Киверцов Волынской области, заселился на одну ночь. Почему житель Волыни вдруг поленился уехать на ночь домой, непонятно.
— Мог просто загулять. А как ночью от нас уехать?
— Ну, я так и подумал, — согласился с ним Сквира. — В понедельник поселился я. В пустую гостиницу. Вчера вечером, в двадцать два тридцать, заехал кто-то по квоте горкома. Партийцам, оказывается, можно селиться без имени, паспорта и командировочного удостоверения…
Козинец вежливо улыбнулся, но предпочел промолчать.
— Сегодня добавился третий постоялец. Около пяти утра, явно с киевского поезда, заселился «по личным делам» некто Дзюба В.А. И все… На четырехэтажную гостиницу!
Они медленно шли к автостанции. Сразу за ней располагалась большая площадь, от которой до райотдела — минут пять пешком.
— Если в день убийства в гостинице никто не проживал, — рассуждал Сквира, — значит ли это, что преступники должны быть местными? Или знакомыми местных?
— Не! — Козинец покачал головой. — Преступники могли приехать к нам утренним поездом или автобусом, замочить Реву и отвалить вечером.
Они миновали станцию и остановились на тротуаре, пережидая, пока проедет вереница автобусов.
— По инструкции нужно проверить и Олевко, и Дзюбу… Вы можете разослать запросы на предмет их связей с Ревой или украинскими националистическими кружками?
— Напишу, — покладисто ответил Василь Тарасович.
Из скверика, расположенного напротив, на них смотрел вездесущий Ленин. Потертая статуя, совершенно не узнаваемая, да еще и почти полностью скрытая кустарником. Но глаза с характерным прищуром отыскали Сквиру даже здесь…
— А что вы сказали про чувака из Киева? — вдруг спросил Козинец, — Ну того, который утром въехал?
Сквира еще раз вытащил бумагу из кармана.
— Дзюба, — прочитал он. — Дзюба В.А.
— Дзюба? — повторил лейтенант. — Не Валентин ли Александрович? Один из тех нумизматов, о которых говорила Кранц-Вовченко? Из тех, с кем общался Рева?
— Как вы так быстро меня разыскали?
Валентин Александрович Дзюба указал на место напротив себя. Он говорил по-русски.
Сквира пожал плечами:
— После регистрации в гостинице вы поднялись в номер, где пробыли, не выходя, около семи часов подряд. Скорее всего, спали после поезда. Потом спустились в холл и спросили у дежурной, где здесь приличный ресторан. Она направила вас сюда.
Дзюба хмыкнул.
— Приятно, черт побери. Такая популярность среди туземного населения!
— Я приезжий, — сухо сказал Северин Мирославович. — Из Луцка.
Они сидели в «Дружбе» — по-видимому, единственном ресторане на весь город.
— Об Оресте мне сообщил Шкляр, — объяснил Валентин Александрович, вытирая ложку салфеткой. — Это один из наших. Общий друг, если можно так выразиться. А ему звонила Марта, эта вездесущая луцкая Лисса, порождение Ночи и Неба…
— Это вы ее хвалите или ругаете?
— Кого? Марту? — Дзюба налил себе немного «Боржоми». — Хвалю, хвалю. Лисса — это у греков персонификация бешенства, безумия и цепкости.
— Так что вы здесь делаете? — Сквира подавил невольную улыбку.
— Здесь? — удивился Валентин Александрович и обвел взглядом ресторан. Потом посерьезнел: — Приехал отдать последние почести своему товарищу. Мы, нумизматы, держимся кучкой, знаете ли. А вы разве поступили бы по-другому?
